Репин Илья Ефимович «Манифестация 17 октября 1905 года». Картина манифестация


Репин Илья Ефимович «Манифестация 17 октября 1905 года»: the_morning_spb

►РЕПИН Илья Ефимович (1844-1930) «Манифестация 17 октября 1905 года». 1907-1911 гг.Холст, масло. 184 х 323 см.Государственный Русский музей, Санкт-Петербург.

17 (30) октября 1905 г. был опубликован манифест НИКОЛАЯ II «Об усовершенствовании государственного порядка», который декларировал дарование гражданам России политических свобод.

Василий РОЗАНОВ «О картине И.Е. Репина «17-е октября» (при оценке взглядов Розанова следует учитывать и его нарочитое тяготение к крайностям, и характерную амбивалентность его мышления):«Жидовство, сумасшествие, энтузиазм и святая чистота русских мальчиков и девочек – вот что сплело нашу революцию, понёсшую красные знамёна по Невскому на другой день по объявлении манифеста 17 октября – так комментирует дело И.Е. РЕПИН в выставленной им большой картине «17 октября 1905 года» на XIII передвижной выставке. Картину эту хочется назвать лебединою и вместе завещательною песнью великого художника... Поистине великого... После всех споров, какие о нём велись, после бешеных усилий сорвать с него венок этот эпитет особенно шепчется, усиленно шепчется.

Сколько понимания, сколько верности! Конечно, все жившие в 1905-1906 годах в Петербурге скажут о картине: «Это – так! Это – верно!» Несут на плечах маньяка, с сумасшедшим выражением лица и потерявшего шапку. «До шапки ли тут, когда конституция». Лицо его не ясно в мысли, как именно у сумасшедшего, и видны только «глаза в одну точку» и расклокоченная борода. Это «назарей» революции, к шевелюре которого вообще никогда не притрагивались ножницы, бритва, гребёнка и щётка. Умственная роль его небольшая: самого его несут на плечах, и он в свою очередь высоко держит над толпою «венок победы». Таким образом маньяк, как ему и следовало, вышел в простую деревянную подставку для плаката. Впереди всей процессии два гимназиста, и один не старше IV или V класса, но и другой, старший, ближайший к зрителю, тоже не VIII класса, а класса VI или VII. Кто видал массы гимназистов, не ошибется, взглянув на лицо, к которому классу относится «питомец школы». Два эти гимназиста и стоящий позади шестиклассника студент в фуражке, положивший ему руки на плечи, – «инструктор» пения и идей – какая это опера!! Боже, до чего все это – так!!

«Так было! Так мы всё видели!»

В первой же линии, прямо «в рот» зрителю, орет песню курсистка II или I (никак не IV) курса, в маленькой меховой шапочке, с копной волос, вся в чёрном. Она вся «в затмении» и ничего не видит, ничего не слышит. О, она вполне самостоятельна в свои 17 лет, и ничему не вторит, никому не подражает! Великий художник так её и поставил, не связно ни с кем! Сложение её рта (открыт, поёт песню) и её глаза – да они рассказывают больше тома «Былого», они уясняют революцию лучше всяких «историй» о ней.

Девочка совсем «закружилась»... В сущности, она «закружилась» своими 17 годами, но это «закружение возраста» слилось у неё с петербургским вихрем, в который она попала из провинции, приехав сюда только 1 1/2 года назад. И она сама не понимает, от возраста ли кричит, или от революции. Ей хорошо, о, как видно, что ей хорошо, что она вполне счастлива! И, ей-ей, для счастья юных я из 12 месяцев в году отдавал бы один революции. Русская масленица. Репин, не замечая сам того, нарисовал «масленицу русской революции», карнавал её, полный безумия, цветов и блаженства.

Позади её – еврей и еврейка, муж и жена; он, наверное, приват-доцент, а она имеет первого ребенка. У еврея – тупо-сосредоточенное лицо. С первого взгляда кажется, что вот эти евреи, лица которых наиболее выписаны и «портретны», и являются «разумом» революции, всё в ней подсказали и ко всему в ней повели. Но это только при первом взгляде. Гений художника всё подсторожил и всё высмотрел. Еврей – совершенно тупой, и самая хитрость его (которая есть в лице) – тоже тупая, которая, проиграв всё «в целом», выиграла «на сегодняшний день». Несравненно хитрое и именно дальновидно-хитрое толстое военное лицо (правый край картины), почтительно приподнявшее фуражку перед «победившей» революцией... Это лицо – подозрительное, сморщенное и презирающее. Приват же доцент имеет ума не больше, чем первокурсница впереди его, но он считает, рассчитывает, «умозаключает», и в этой сухой учёной работе он так же беспредельно наивен, как и 17-летняя девочка.

Рядом с ним – еврейка, блаженная о первом своём ребенке, чуть-чуть открыла белые зубы и тоже чуть-чуть склонила сентиментально голову. Она счастлива ребенком и революцией. «Мы всего достигли». Она не говорит и не может говорить. Она не поет, как и муж её приват-доцент, сосредоточенно молчит. Впервые из картины Репина, столь разительно истинной по зарисованным лицам, я увидал, что «евреи в революции», в сущности, не ведут, а именно идут за сумасшедшими мальчиками, но подбавляют к их энтузиазму хитрую технику, ловкую конспирацию и мнимо-научную печатную литературу. В революции, как и везде, евреи не творцы. Творит, выдумывает и рвется вперед арийская кровь. Это она бурлит и крутит воду. А евреи – «починщики часов», как и везде, с мелкоскопом в глазу, и рассматривают, и компилируют подробности, какой-нибудь «8-часовой день» и «организацию» забастовки.

Такая же «без мысли» и поднявшая букет высоко кверху еврейка, лет 35, в середине толпы, в центре картины. Дальше «поднятого букета» она вообще ничего не думает. Она вся – эффект, поза и единичный выкрик. Смотрите, у левого её плеча чиновник в форме, тоже громко поющий песню «о ниспровержении правительства». Он начитался Щедрина, он вообще много читал, – и лет 20 нёс на плечах служебную лямку «20-го числа», которую в блаженный карнавал сбросил. Но ещё лучше, в форменном пальто, чиновник лет 45, с крепко сжатыми губами и богомольно смотрящими вперед глазами! Вот лицо, полное уже мысли, веры, – лицо прекрасное, хотя тоже немножко тупое! Он всю жизнь философствовал у себя в департаменте, он читал декабристов и о декабристах, он всё ждал, «когда придёт пора»... И вот пришла вожделенная «пора», конституция, – и он внутренне молится и весь сосредоточен.

Но посмотрите, какая разница в сосредоточенности у него и у еврея приват-доцента; они оба недалеки, но у еврея недалекость соскальзывает в счёт, где он обнаруживает уже хитрость и умелость. Еврею есть дело до «сегодняшнего дня» и нет дела до России. Чиновник – русский идеалист-патриот; это тот патриот, который ждал и не дождался реформ. И теперь «17 октября» в душе «служит молебен за будущее России». Роль еврея – глупая и хитрая; роль чиновника – наивная и благородная.

И всё это «усторожил» Репин и дал прочитать в своей картине! Гений.

Позади еврея простолюдин-революционер, «распропагандированный» на митингах не более 9 месяцев назад. Это – «быдло» революции, её пушечное мясо. Он голодал до 17 октября, но, увы, и после 17 октября будет голодать. И наконец, позади его неоформленное лицо настоящего революционера, единственное «настоящее» лицо революции во всей картине: это террорист, самоубийца, маньяк, сумасшедший. Он всё молчит, и до революции, и после революции. Молчит, молчит и потом убьёт. А почему убил – не скажет и даже едва ли знает.

В середине – благообразный старец с большой белой бородой. Это «общественный деятель», человек 60-х годов, «преданий Добролюбова» и «Современника». Лицо его – и огорчённое, и радующееся. Он 40 лет огорчался, а 17 октября возрадовался. Около него нарядная дама, его 40-летняя дочь, незамужняя, занимающаяся декадентством. В огромной шляпе и богатом пальто, с маленькими глазами и сухим ртом, она поёт «лебединую песню» своего девичества, не замечая, что всю жизнь «осуждала» не столько старый порядок, сколько прискорбную личную судьбу.

Это единственный не «масленный блин» в репинской картине.

И ещё еврей-студент, орущий во все горло (в центре, немного влево). Рот так раскрыт, что галка в него влетит. Хорош, недурненький, а какая мысль?!! Но взгляните на его металлический, внешний, холодный энтузиазм, особенно сравнив его тоже с орущими русскими студентами и гимназистами!.. Сколько в последних внутреннего тепла...

Какая картина!.. Где её видел Репин? Он собирательно всё откладывал в душе впечатления. И выразил через 6 лет накопленные (задолго и до 17 октября) «ощупывания» лиц человеческих, фигур человеческих, душ человеческих.

Да, это великий «щупальщик» существа человеческого, наш Репин. И уж кого он «пощупал» – не спрячет души своей. Его картины – и великолепная опера, и «тайное следствие» о том, что было и что есть на Руси. И по глубине и правде этого «следствия» – поистине «страшно впасть в руки Репина». Страшно для живого человека подпасть под кисть его.

Картину «17 октября» надо сопоставлять с «Мундирной Россией». Это знаменитый «Государственный Совет»... Одна другую поясняет!.. И как русская история становится понятна в этом сопоставлении!»

(1913 г.)

► РЕПИН Илья Ефимович (1844-1930) «Манифестация 17 октября 1905 года». 1906 г. Эскиз.Холст, масло. 42 x 63 см.Государственный центральный музей современной истории России (Центральный музей революции), Москва.

the-morning-spb.livejournal.com

Василий Розанов


XPOHOC
ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ
ФОРУМ ХРОНОСА
НОВОСТИ ХРОНОСА
БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА
ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ
ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ
СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА
ЭТНОНИМЫ
РЕЛИГИИ МИРА
СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ
МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ
КАРТА САЙТА
АВТОРЫ ХРОНОСА
Родственные проекты:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ
ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
ПРАВИТЕЛИ МИРА
ВОЙНА 1812 ГОДА
ПЕРВАЯ МИРОВАЯ
СЛАВЯНСТВО
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
АПСУАРА
РУССКОЕ ПОЛЕ
1937-й и другие годы

Василий Розанов

О картине И. Е. Репина "17-е октября"

Илья РЕПИН (1844-1930). 18 октября 1905 года. 1907—1911. Репродукция с сайта http://lj.rossia.org/users/john_petrov/ 

Жидовство, сумасшествие, энтузиазм и святая чистота русских мальчиков и девочек - вот что сплело нашу революцию, понесшую красные знамена по Невскому на другой день по объявлении манифеста 17 октября - так комментирует дело И. Е. Репин в выставленной им большой картине "17 октября 1905 года" на XIII передвижной выставке. Картину эту хочется назвать лебединою и вместе завещательною песнью великого художника... Поистине великого... После всех споров, какие о нем велись, после бешеных усилий сорвать с него венок этот эпитет особенно шепчется, усиленно шепчется.

Сколько понимания, сколько верности! Конечно, все жившие в 1905-1906 годах в Петербурге скажут о картине: "Это - так! Это - верно!" Несут на плечах маньяка, с сумасшедшим выражением лица и потерявшего шапку. "До шапки ли тут, когда конституция". Лицо его не ясно в мысли, как именно у сумасшедшего, и видны только "глаза в одну точку" и расклокоченная борода. Это "назарей" революции, к шевелюре которого вообще никогда не притрагивались ножницы, бритва, гребенка и щетка. Умственная роль его небольшая: самого его несут на плечах, и он в свою очередь высоко держит над толпою "венок победы". Таким образом маньяк, как ему и следовало, вышел в простую деревянную подставку для плаката. Впереди всей процессии два гимназиста, и один не старше IV или V класса, но и другой, старший, ближайший к зрителю, тоже не VIII класса, а класса VI или VII. Кто видал массы гимназистов, не ошибется, взглянув на лицо, к которому классу относится "питомец школы". Два эти гимназиста и стоящий позади шестиклассника студент в фуражке, положивший ему руки на плечи, - "инструктор" пения и идей - какая это опера!! Боже, до чего все это - так!!

"Так было! Так мы все видели!"

В первой же линии, прямо "в рот" зрителю, орет песню курсистка II или I (никак не IV) курса, в маленькой меховой шапочке, с копной волос, вся в черном. Она вся "в затмении" и ничего не видит, ничего не слышит. О, она вполне самостоятельна в свои 17 лет, и ничему не вторит, никому не подражает! Великий художник так ее и поставил, не связно ни с кем! Сложение ее рта (открыт, поет песню) и ее глаза - да они рассказывают больше тома "Былого", они уясняют революцию лучше всяких "историй" о ней.

Девочка совсем "закружилась"... В сущности, она "закружилась" своими 17 годами, но это "закружение возраста" слилось у нее с петербургским вихрем, в который она попала из провинции, приехав сюда только 1 1/2 года назад. И она сама не понимает, от возраста ли кричит, или от революции. Ей хорошо, о, как видно, что ей хорошо, что она вполне счастлива! И, ей-ей, для счастья юных я из 12 месяцев в году отдавал бы один революции. Русская масленица. Репин, не замечая сам того, нарисовал "масленицу русской революции", карнавал ее, полный безумия, цветов и блаженства.

Позади ее - еврей и еврейка, муж и жена; он, наверное, приват-доцент, а она имеет первого ребенка. У еврея - тупо-сосредоточенное лицо. С первого взгляда кажется, что вот эти евреи, лица которых наиболее выписаны и "портретны", и являются "разумом" революции, все в ней подсказали и ко всему в ней повели. Но это только при первом взгляде. Гений художника все подсторожил и все высмотрел. Еврей - совершенно тупой, и самая хитрость его (которая есть в лице) - тоже тупая, которая, проиграв все "в целом", выиграла "на сегодняшний день". Несравненно хитрое и именно дальновидно-хитрое толстое военное лицо (правый край картины), почтительно приподнявшее фуражку перед "победившей" революцией... Это лицо - подозрительное, сморщенное и презирающее. Приват же доцент имеет ума не больше, чем первокурсница впереди его, но он считает, рассчитывает, "умозаключает", и в этой сухой ученой работе он так же беспредельно наивен, как и 17-летняя девочка.

Рядом с ним - еврейка, блаженная о первом своем ребенке, чуть-чуть открыла белые зубы и тоже чуть-чуть склонила сентиментально голову. Она счастлива ребенком и революцией. "Мы всего достигли". Она не говорит и не может говорить. Она не поет, как и муж ее приват-доцент, сосредоточенно молчит. Впервые из картины Репина, столь разительно истинной по зарисованным лицам, я увидал, что "евреи в революции", в сущности, не ведут, а именно идут за сумасшедшими мальчиками, но подбавляют к их энтузиазму хитрую технику, ловкую конспирацию и мнимо-научную печатную литературу. В революции, как и везде, евреи не творцы. Творит, выдумывает и рвется вперед арийская кровь. Это она бурлит и крутит воду. А евреи - "починщики часов", как и везде, с мелкоскопом в глазу, и рассматривают, и компилируют подробности, какой-нибудь "8-часовой день" и "организацию" забастовки.

Такая же "без мысли" и поднявшая букет высоко кверху еврейка, лет 35, в середине толпы, в центре картины. Дальше "поднятого букета" она вообще ничего не думает. Она вся - эффект, поза и единичный выкрик. Смотрите, у левого ее плеча чиновник в форме, тоже громко поющий песню "о ниспровержении правительства". Он начитался Щедрина, он вообще много читал, - и лет 20 нес на плечах служебную лямку "20-го числа", которую в блаженный карнавал сбросил. Но еще лучше, в форменном пальто, чиновник лет 45, с крепко сжатыми губами и богомольно смотрящими вперед глазами! Вот лицо, полное уже мысли, веры, - лицо прекрасное, хотя тоже немножко тупое! Он всю жизнь философствовал у себя в департаменте, он читал декабристов и о декабристах, он все ждал, "когда придет пора"... И вот пришла вожделенная "пора", конституция, - и он внутренне молится и весь сосредоточен.

Но посмотрите, какая разница в сосредоточенности у него и у еврея приват-доцента; они оба недалеки, но у еврея недалекость соскальзывает в счет, где он обнаруживает уже хитрость и умелость. Еврею есть дело до "сегодняшнего дня" и нет дела до России. Чиновник - русский идеалист-патриот; это тот патриот, который ждал и не дождался реформ. И теперь "17 октября" в душе "служит молебен за будущее России". Роль еврея - глупая и хитрая; роль чиновника - наивная и благородная.

И все это "усторожил" Репин и дал прочитать в своей картине! Гений.

Позади еврея простолюдин-революционер, "распропагандированный" на митингах не более 9 месяцев назад. Это - "быдло" революции, ее пушечное мясо. Он голодал до 17 октября, но, увы, и после 17 октября будет голодать. И наконец, позади его неоформленное лицо настоящего революционера, единственное "настоящее" лицо революции во всей картине: это террорист, самоубийца, маньяк, сумасшедший. Он все молчит, и до революции, и после революции. Молчит, молчит и потом убьет. А почему убил - не скажет и даже едва ли знает.

В середине - благообразный старец с большой белой бородой. Это "общественный деятель", человек 60-х годов, "преданий Добролюбова" и "Современника". Лицо его - и огорченное, и радующееся. Он 40 лет огорчался, а 17 октября возрадовался. Около него нарядная дама, его 40-летняя дочь, незамужняя, занимающаяся декадентством. В огромной шляпе и богатом пальто, с маленькими глазами и сухим ртом, она поет "лебединую песню" своего девичества, не замечая, что всю жизнь "осуждала" не столько старый порядок, сколько прискорбную личную судьбу.

Это единственный не "масленный блин" в репинской картине.

И еще еврей-студент, орущий во все горло (в центре, немного влево). Рот так раскрыт, что галка в него влетит. Хорош, недурненький, а какая мысль?!! Но взгляните на его металлический, внешний, холодный энтузиазм, особенно сравнив его тоже с орущими русскими студентами и гимназистами!.. Сколько в последних внутреннего тепла...

Какая картина!.. Где ее видел Репин? Он собирательно все откладывал в душе впечатления. И выразил через 6 лет накопленные (задолго и до 17 октября) "ощупывания" лиц человеческих, фигур человеческих, душ человеческих.

Да, это великий "щупальщик" существа человеческого, наш Репин. И уж кого он "пощупал" - не спрячет души своей. Его картины - и великолепная опера, и "тайное следствие" о том, что было и что есть на Руси. И по глубине и правде этого "следствия" - поистине "страшно впасть в руки Репина". Страшно для живого человека подпасть под кисть его.

Картину "17 октября" надо сопоставлять с "Мундирной Россией". Это знаменитый "Государственный Совет"... Одна другую поясняет!.. И как русская история становится понятна в этом сопоставлении!

1913 г.

Электронная версия текста перепечатывается с сайта http://www.nefedor.com/ 

Далее читайте:

Розанов Василий Васильевич (1856-1918), русский философ.

Репин Илья Ефимович (1844-1930), русский живописец.

Манифест об усовершенствовании государственного порядка 17 октября 1905 г.

Е.А. Никольский. Евреи в революции 1905 года.

 

 

www.hrono.ru

белое пятно и жупел: tipaeto

Подходящий к концу год — юбилейный для Первой русской революции 1905-1907 годов. Декабрь 2015 года, надвигается 110-летие московского Декабрьского восстания, высшей точки «первого штурма самодержавия». В Москве юбилей отмечается особым способом — попытками стереть память об этих событиях. В бывшем музее «Красная Пресня» (теперь просто «Пресня») разобрана посвящённая восстанию экспозиция. Говорят, что это временно, и обновлённая экспозиция вскоре снова будет выставлена. Слишком хорошо известно, чем заканчиваются такие «обновления» — достаточно вспомнить историю стелы с именами революционных мыслителей в Александровском саду у Кремля, демонтированной якобы в целях реставрации, но водворённой обратно уже с именами правителей из дома Романовых. В 2013 году во время демонтажа (по мнению сотрудников — разрушения) экспозиции Музея Маяковского, признанной произведением искусства, тоже была обещана её реставрация, но впоследствии выяснилось, что её будут «модернизаровать» как «устаревшую»; неизвестно, что мы увидим при открытии, запланированном на 2016 год. В этом же ряду событие, казалось бы, совершенно незначительное — отсутствие на проходящей в Третьяковской галерее выставке к 150-летию выдающегося художника Валентина Александровича Серова некоторых его работ.

images

В.А. Серов, «Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваша слава?».

Выставка действительно монументальная, комментарии, сделанные к ней, довольно хорошо показывают, как и почему на протяжении жизни Серов менял свою стилистику — разнообразие подходов всегда считалось одной из главных черт его творчества. И всё же имеется одна лакуна — пустяковая на первый взгляд, но зияющая, если знать, что стояло за не включёнными в экспозицию произведениями для самого Серова. Я говорю о знаменитом картоне, написанном темперой в 1905 году, «Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваша слава?», и карикатурах того же времени «1905 год. После усмирения» и «Виды на урожай 1906 года»; они были опубликованы в сатирическом журнале «Жупел».

images

В.А. Серов, «1905 год. После усмирения».

Могут сразу возразить: организаторы с самого начала заявляли, что «всего Серова» собрать, к сожалению, не удалось, и выставка получилась менее представительной, чем хотелось бы. Да, но речь идёт не о картинах, купленных за огромные деньги и не предоставленных для демонстрации их счастливыми обладателями. Речь идёт о нескольких листах, находящихся в российских музеях, в том числе в самой Третьяковке. Причём один из них, «Солдатушки» из Русского музея — буквально хрестоматийный, и юбилейная выставка, собранная к 150-летию, оказывается без него заведомо неполна. Да и без остальных тоже; выставка, которая должна раскрыть личность художника во всём её многообразии, не имеет права пройти мимо тех вещей, которые и сам художник, и его окружение признавали серьёзно повлиявшими на его отношение к российской действительности.

Расправа с народом в 1905 году, один из эпизодов которой, лёгший в основу «Солдатушек», во время Кровавого воскресенья 9 января художник сам наблюдал из окон Академии художеств, стала для него страшным ударом, и делом совести он посчитал ответить на это.

images

В.А. Серов, «Виды на урожай 1906 года».

images

В.А. Серов, «Разгон казаками демонстрантов в 1905 году».

Серова возмутило и потрясло не только, что он видел, но и то, как реагировало на происходившее русское общество. Огорчили его и товарищи-художники. Ему казалось, что ответ на злодейство мог быть только один — полный и решительный отпор инициаторам этого кошмара. В данном случае был совершенно конкретный виновник происшедшего — великий князь Владимир Александрович, дядя царя. Он президент Академии художеств и одновременно командующий войсками Петербургского округа. Он отдал приказ о расстреле безоружных рабочих. Против этого художники бессильны, но они могут и должны все до одного уйти из академии, оставить президента в одиночестве и хотя бы этим показать ему, как они глубоко осуждают его поступки.

Серов обсуждал эти вопросы в Петербурге. Сочувствующих было много. Все возмущались, все понимали беззаконие и жестокость, проявленные правительством, но никто не хотел покидать насиженного места. Лишиться звания академика? Стоит ли? Не нашёл он понимания и у своего старого друга и учителя Ильи Ефимовича Репина. Не вняли ему и в “Мире искусства”, там совсем не до политики. Бенуа уезжал в Париж, не то действительно по делам, не то перепуганный событиями. Дягилев с головой был погружён в свою очередную затею: подготавливал выставку русского исторического портрета.

Мрачный вернулся Серов в Москву. Здесь было тоже возмущение, осуждение, но полная инертность. Единственным человеком, разделившим с Серовым его тревогу, оказался Василий Дмитриевич Поленов. Он, как и Серов, ни на минуту не задумался о своем благополучии, поняв, что против варварства культурный человек обязан протестовать. Эти два художника написали вице-президенту Академии художеств графу Ивану Ивановичу Толстому письмо с просьбой огласить его на собрании академии.

“В Собрание императорской Академии художеств.

Мрачно отразились в сердцах наших страшные события 9 января. Некоторые из нас были свидетелями, как на улицах Петербурга войска убивали беззащитных людей, и в памяти нашей запечатлена картина этого кровавого ужаса.

Мы, художники, глубоко скорбим, что лицо, имеющее высшее руководительство над этими войсками, пролившими братскую кровь, в то же время состоит во главе Академии художеств, назначение которой — вносить в жизнь идеи гуманности и высших идеалов.

В. Поленов, В. Серов”».

Ответа не последовало. З марта Серов спрашивает у Поленова совета:

«Глубокоуважаемый Василий Дмитриевич!

Как и можно было ожидать, бумага наша без всяких разговоров положена гр. Ив<аном> Ив<ановичем> Толстым под сукно (28-го было заседание). Теперь я, в свою очередь, буду Вас спрашивать — что делать? Полагаю — нужно выходить из членов Академии на том основании, что заявление наше в заседании Академии прочитано не было, — вот и всё. Буду ждать извещения Вашего в ближайшем будущем. Как здоровье Ваше?

Ваш В. Серов».

На этот раз по своим мотивам его не поддержал и Поленов:

«Дорогой Валентин Александрович, посылая наше заявление в Академию художеств, мы почти наверняка знали, что Толстой его не сообщит собранию, потому я и послал копию Репину с просьбой познакомить товарищей, что он, вероятно, и сделал. Ведь наше заявление не было тайным; я думаю, большинство из членов Академии о нём знают.

Я бы с большим удовольствием вышел из теперешней Академии — так мне противны все эти анархические учреждения Петербурга, набитые прислужливыми молчалиными, под верховенством неограниченных держиморд. Но мне кажется, что наш гражданский долг теперь не позволяет нам уходить; надо стоять твёрдо, а если придется, так и нести последствия. Я нашу Академию от всей души люблю, всё лучшее я получил от неё и поэтому искренно желал бы ей послужить; я всё надеялся, что придёт возможность это исполнить, да и теперь не теряю этой надежды: мы, наверное, дождёмся лучших дней! Придёт время и осуществятся, может быть, слова поэта: “Поверь, мой друг, взойдёт она, заря пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна”.

А уйти теперь — выйдет, мне кажется, что-то вроде бегства,— показали, мол, кулак, да и наутёк. А что Толстой спрятал наше заявление, нарушил тем наше право — не новость, он этим с успехом занимается вот уже двенадцать лет. Нашей отставкой мы его не образумим, а нанесём как бы обиду некоторым из товарищей, которые, наверное, и подписали бы наше заявление, если бы были в нашем положении.

Здоровье моё склеивается. До свидания. Твой В. Поленов».

Но Серов стоял на своей позиции. Далее у Смирновой-Ракитиной читаем:

«... 10 марта:

“Ваше сиятельство граф Иван Иванович!

Вследствие того, что заявление, поданное в собрание Академии за подписью В. Д. Поленова и моей не было или не могло быть оглашено в собрании Академии, считаю себя обязанным выйти из состава членов Академии, о чем я довожу до сведения Вашего сиятельства, как Вице-Президента.

Валентин Серов”.

В ответ на рапорт графа Толстого министру двора барону Фредериксу последовала такая резолюция:

“Отношение министра двора генерал-адъютанта барона Фредерикса от 8/V - 905 г. президенту академии.

…Последовало высочайшее государя императора соизволение на удовлетворение ходатайства об увольнении художника В. А. Серова из состава действительных членов императорской Академии художеств...”

Когда немного спустя Дягилев прислал Серову предложение написать еще раз портрет Николая II, Серов ответил ему телеграммой: “В этом доме я больше не работаю”».

По версии другой, уже современной биографии из серии ЖЗЛ, эту хлёсткую фразу художник бросил на четыре года раньше, после того, как во время одного из портретных сеансов с Николаем II императрица раскритиковала его работу на том основании, что она понимает в живописи. Предложившему Александре Фёдоровне самой внести исправления Серову указали на его непочтительность, и с тех пор он решил, что у Романовых его ноги больше не будет. В своих мемуарах художник и реставратор Игорь Грабарь отмечает:

«Кто помнит условия жизни в царской России и, в частности, оберегание престижа царской власти, тот поймет, какое гражданское мужество надо было иметь для того, чтобы так разговаривать и так вести себя с царями»[1.

Этот отказ в любом случае был поступком.

Конечно, по тонким портретам царской фамилии, собранным на выставке в одном отделе, можно сделать вывод, что Серов всё про них, и про Николая в том числе, понял ещё до 1905 года. Все их качества здесь как на ладони, что отмечали уже современники. Но не для всех это очевидно. И даже не это главное. Главное в том, что можно написать об известной независимости художника, как это сделано в экспозиции, конфликтах с Академией, а можно сделать верно — указать на его однозначную гражданскую позицию, продемонстрировав те самые работы, крайне важные в свете изложенного биографического материала. Тем более что это не все яркие гражданские поступки Серова. В начале 1890-х годов, скажем, он помогал Левитану, вынужденному покинуть Москву в связи со своим еврейским происхождением: в условиях государственного антисемитизма от преследований не был застрахован даже такой видный деятель культуры, которому в результате хлопот друзей разрешили обойти антиеврейское законодательство «в виде исключения». В 1909 году в знак протеста против отказа принять скульптора Анну Голубкину из-за её политической неблагонадёжности (хранила и распространяла социал-демократическую литературу и прокламации) демонстративно уволился из Училища живописи, ваяния и зодчества: Серов по праву считал Голубкину выдающимся художником и не мог согласиться с подобной дискриминацией. А чуть ранее он отказался дать подписку, что не будет вступать в антиправительственные политические объединения, тем самым заявив о собственной неблагонадёжности.

Этого Серова на выставке нет. И, ввиду отсутствия названных произведений, нет настоящего, исторического 1905 года. Получается, что 1905 год — это только год, когда Серов написал, например, знаменитый портрет Ермоловой, один из своих шедевров. Остальное про этот год можно забыть, в том числе и то, что, работая над портретом, художник вложил в работу свои раздумья над пережитым. 1905 год — это год той самой дягилевской выставки в Таврическом дворце — «Историко-художественной выставки русских портретов», оказавшей, безусловно, огромное влияние на серовское творчество. Но не тот год, когда горьковский Клим Самгин (в своё время автор подарил писателю оригинал «Солдатушек»), шагая в толпе на похоронах убитого черносотенцем большевика Николая Баумана, увидел:

«один — коренастый, тяжёлый, другой — тощенький, вертлявый, он спотыкался и скороговоркой, возбуждённым тенорком внушал: — Ты, Валентин, напиши это; ты, брат, напиши: черненькое-красненькое, ого-го! Понимаешь? Красненькое-черненькое, а?».

images

В.А. Серов, «Баррикады, похороны Н. Э. Баумана».

И Валентин написал очень мощный графически и колористически эскиз к картине об этой процессии, хотя дальше продвинуться не смог. На выставке эскиза тоже нет. 1905 год — это радостная картина Репина «Манифестация 17 октября 1905 года», изображающая всеобщее ликование образованного столичного общества по поводу царского манифеста, которая в основном была решена в 1907 году, когда после более двух лет расстрелов и расправ[12] революцию окончательно погасили, а завершена для экспонирования в 1911 году — Серов умер в конце его. Картину тогда, конечно, нельзя было выставить в России по цензурным соображениям, и она была вывезена для показа за границей. Но мне кажется, я знаю, что сказал бы (и, может быть, сказал) по её поводу художник, написавший в начале своего смертного года другу Шаляпину, обвинённому (по мнению самого Шаляпина, несправедливо) в коленопреклонении во время представления в Мариинке присутствовавшему там Николаю II: «Что это за горе, что даже и ты кончаешь карачками. Постыдился бы».

images

И.Е. Репин, «Манифестация 17 октября 1905 года».

Для западного человека 1905 год не значит ничего, или, по крайней мере, если брать истинно образованных и заинтересованных людей, не служит для него камертоном исторической памяти, — а усилия отечественных «культуртрегеров» направлены на то, чтобы такое отношение к 1905 году стало нормой и для нас. Ведь уничтожение исторической памяти о революционных днях идёт давно: ещё в 2003 году мы писали о ликвидации уникального костромского музея с выдающимся отделом современной истории.

С помощью затирания подлинных событий на месте великого для борьбы за освобождение года в истории создаётся белое пятно, чистый лист, tabula rasa, где вольно строить любую мифологию, заниматься любыми спекуляциями: утверждать, что протестующего народа было убито не так уж и много, умиляться «прощению», которое «даровал» Николай рабочим, называть народные выступления провокацией, плодить всевозможные конспирологические теории, доказывать, что никаких преступлений николаевский режим не совершал, скрывать дискриминационные законы империи. Превращать царскую власть в монумент, а борьбу за свободу — в жупел. Работы и биография Серова, музыка Шостаковича, стихи Бальмонта и другие вещи этого ряда совершенно не способствуют такому восприятию 1905 года. И поэтому искажение истории нельзя провести исподволь и безболезненно, рано или поздно его методы и объёмы, его влияние на общественную жизнь откроются всем, и неугодные факты проступят сквозь белое пятно уже с совершенно иной чёткостью.Дмитрий Субботин в сокращении.

tipaeto.livejournal.com

Репин. Манифестация 17 октября 1905 года. Художественный смысл.

Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Репин. Манифестация 17 октября 1905 года.

Художественный смысл.

Если что на холсте нарисовано, то не это хотел “сказать” художник.

 

Жалоба максималиста.

Сначала надо сказать, почему я максималист. А то будет непонятна жалоба.

Или наоборот? Кому я интересен? Тогда как жалоба моя – на очень известного человека – Никиту Михалкова. И, если я её выставлю вперёд, то, может, и мой резон кого-то заинтересует.

Итак, мне жаль, что Никита Михалков попал, как кур во щи.

Смотрите, что он сказал вот про такую картину Репина.

Репин. Манифестация 17 октября 1905 года. 1907-1911 гг. Холст, масло.

Нет, вы вглядитесь в эти лица.

 

 

 

Есть что-то позитивное в таких лицах?

Ситуация такая же, собственно, как в его же “Крестном ходе в Курской губернии”: "через полвека, потомки этих людей будут уже сплошь атеисты” (http://art-otkrytie.narod.ru/benua2-19.htm), - хотел “сказать” художник (а все, глядя на картину, умилялись религиозности русского народа). А в “Манифестации…” он “говорит”: “скоро эти станут нигилисты, хоть беги из страны” (несмотря на то, что событие опять позитивное – царь объявил манифест “Об усовершенствовании государственного порядка”: было обещано даровать народу “незыблемые основы гражданской свободы”, неприкосновенность личности, свободы совести, слова, собраний, признать Думу законодательным органом).

А ехидный Репин просто словами сказал наоборот: "Картина изображает процессию освободительного движения русского прогрессивного общества… главным образом студенты, курсистки, профессора и рабочие с красными флагами, восторженные; с пением революционных песен…подняли на плечи амнистированного и многотысячной толпы движутся по площади большого города в экстазе общего ликования” (http://virtualrm.spb.ru/ru/node/2513).

Каков мистификатор!

Для меня не новость, что Репин выражает одно, а публика переживает другое. Так с “Бурлаками” (см. тут), так с “Запорожцами” (см. тут), так с картиной “Иван Грозный и его сын” (см. тут) и т.д. и т.д. Но обидно всё-таки: я еле нашёл в Интернете адекватные слова о “Манифестации…” Репина:

"Как на странно, лучше, чем кто-либо другой, изобразил российское общество (идиотов), приветствовавшее Манифест, художник Илья Репин” (http://rus-vopros.livejournal.com/5833855.html).

Ну а от Никиты-то Михалкова можно было ждать адекватности? – Я б ждал, если б меня спросило перед тем, что я от него услышал. И ошибся бы.

"Посмотрите… Посмотрите картину Репина. Разве Илья Ефимович Репин вот на этой картине, посвящённой манифестации 1905 года, разве он предполагал, что стоит за этой радостью? Посмотрите на эти восторженные лица. Сколько радости! Сколько надежд! Это всё интеллигенция. Это и гимназисты, и певицы, и художники, и писатели. Это люди полны восторга. Они счастливы” (http://rupolitshow.ru/besogon-tv-poslednij-vypusk-09-04-2017.html).

Кошмар! И это произносит и теперь числящийся в корифеях кинорежиссёр…

 

Надо ли мне возвращаться к себе, объяснять, почему я вижу, а такой мэтр – не видит? Почему вообще столь многие и так много времени “понимают” Репина с точностью до наоборот?

Мне кажется, что всё это потому, что совершенно затёрта для практического применения “Психология искусства” Выготского. А он открыл, что такое художественность. Что это – возбуждение противочувствий противоречиями “текста”, которые от столкновения рождают третье переживание. Нецитируемое, так сказать. На картине в него нельзя ткнуть указкой. В “радость” на этой вот картине – можно ткнуть: в название, написанное на раме или под рамой (название – тоже элемент произведения). В “ужас” – тоже можно: в эти обезумевшие лица, каких ещё не большинство. Но в третье переживание, в “то ли ещё будет”, ткнуть указкой никак нельзя. Оно существует только в душе восприемника. Да ещё и неосознаваемо оно чаще всего. До сознания доходит только непонятная смута, ЧТО-ТО. Если восприемник не отравлен какой-то предвзятостью. Как Никита Михалков, например, считающий революцию злом, а либеральноподобный Манифест Николая Второго – добром.

Я же – знаю (зная Выготского), что если что на холсте нарисовано, то не это хотел “сказать” художник. Если, конечно, передо мной не произведение прикладного искусства, призванного усиливать знаемое переживание.

Я долго не хотел, чтоб мои статьи читали творческие люди. Тем нужно стихийно доходить до противоречивости ради третьего, им самим ещё невнятного. А потом махнул рукой. Люди как заговорённые: раз теорию Выготского все сжили со света, то писк какого-то комара (меня) про это – не слышен в грохоте предвзятости.

Вот я и жалуюсь.

9 апреля 2017 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.kontinent.org/solomon-volozin-zaloba-maksimalista/

art-otkrytie.narod.ru


Смотрите также