Романтик русского авангарда. Коллекция живописи Д. Д. Бурлюка. Часть 1. Картины бурлюка


Выставка «Давид Бурлюк. Слово мне!»

С 4 октября 2018 года по 27 января 2019 года Музей русского импрессионизма представит выставку «ДАВИД БУРЛЮК. СЛОВО МНЕ!». В состав экспозиции войдут более 50 работ художника из 14 государственных музеев и частных коллекций. Среди них находятся произведения, которые ещё ни разу не экспонировались на монографических выставках мастера.

Давид Бурлюк. Аллея. 1909. Серпуховский историко-художественный музей

Давид Давидович Бурлюк – живописец, график, поэт, художественный критик, «отец русского футуризма» – не нуждается в представлении узкому кругу знатоков и поклонников русского авангарда, но остается почти неизвестен широкой публике.

Он был человеком уникального склада. Обладая редким талантом объединять людей, быть центром внимания, он вызывал разные и часто противоположные чувства – от восторгов до крайнего раздражения и критики. Владимир Маяковский называл Бурлюка своим учителем: «Прекрасный друг. Мой действительный учитель. Давид сделал меня поэтом. Читал мне французов и немцев. Всовывал книги. Выдавал мне ежедневно 50 копеек, чтоб писать не голодая». Легендарный Антон Ашбе, у которого Бурлюк учился в частной школе в Мюнхене, в восторге назвал ученика «прекрасной дикой степной лошадью», а Бенедикт Лившиц красиво именовал его «полутороглазым стрельцом». Николай Евреинов ввел в оборот неологизм – «бурлюкать». Имя Бурлюка действительно стало нарицательным.

Выставка призвана показать многогранность художника, раскрыть его не только как «отца русского футуризма», но и как лирика, колориста-импрессиониста, как поэта. Ретроспектива художника станет логическим продолжением предыдущей выставки музея «Импрессионизм в авангарде», ведь и Давид Бурлюк пришел к авангарду через импрессионизм.

В экспозиции будут представлены произведения 1900–1930-х годов – калейдоскоп творческих преображений, разных живописных экспериментов художника. Глядя на некоторые из них, понимаешь, что спустя почти столетие мы так и не знаем Давида Бурлюка. Каким он был, как развивалось его творчество?

Давид Бурлюк. Волы. 1908. Самарский областной художественный музей

Художественное оформление выставки построено так, чтобы помочь посетителям увидеть картины взглядом самого автора и почувствовать себя причастными к его произведениям и эпохе.

В экспозиции будут выделены три основных тематических блока. Первая часть выставки будет представлена пленэрными пейзажами, импрессионистическими и фактурно-живописными экспрессионистическими работами. Ранние работы художника, открывающие выставку, могут стать неожиданным сюрпризом для посетителей.

Как и все русские художники-авангардисты, Давид Бурлюк прошел школу новой французской живописи, но импрессионизм проявлялся в его работах на протяжении всей творческой жизни, в отличие от других мастеров. В знаменитой листовке «Голос импрессиониста в защиту живописи», написанной в 1908 году, художник говорит: «Импрессионизм – вот надежда русской обновленной живописи».

Одной из центральных работ этого блока является полотно «Мать» (1906) из собрания Государственной Третьяковской галереи. Декоративность здесь гармонично сочетается с натуралистичностью рисунка – это те самые черты, которые Бурлюк в своих работах называл «отчаянным реализмом». Ничто в этом портрете не предсказывает скорой трансформации художника в смелого авангардиста-футуриста.

Большинство ранних импрессионистических работ художника – это пейзажи. Обладая физической силой и внутренней энергией, он безустанно работал на пленэре. Один из его первых учителей Кириак Костанди даже критиковал Бурлюка, говоря, что это «не искусство, а какое-то фабричное производство». Но именно подобный подход позволил будущему мастеру выработать собственную узнаваемую манеру живописи.

Давида Бурлюка называли всеядным, и ему действительно все было интересно и любопытно. Он не боялся повторять подсмотренное у других: у Ван Гога, Гогена, Матисса, Пикассо, своих коллег-художников в России. Для Бурлюка решающим в дальнейшем развитии оказался именно опыт Матисса. Поэтому на выставке особое внимание привлекают две выбивающиеся из общего ряда картины «Волы» (1908) и «Куст роз» (середина 1910-х). Сравнительно тонкие, написанные по незакрашенному холсту — в них угадывается влияние французского фовиста.

Давид Бурлюк. Женщина с зеркалом. 1915-1916. Рязанский государственный областной художественный музей им. И.П

Шаг за шагом посетитель пройдёт с Бурлюком путь от импрессионизма к фовизму и войдет в эпоху авангарда, увидит футуризм таким, как его понимал Бурлюк в живописи.

Пожалуй, самая узнаваемая работа художника в этом блоке — «Портрет песнебойца футуриста Василия Каменского» (1916). Художник изобразил поэта, ставшего также одним из первых российских авиаторов. Мало известно, но именно Каменский ввел в оборот слово «самолет». Над ним парит муза, но вполне земных пропорций. Каменский протягивает ей розу, возможно, мы наблюдаем момент рождения вдохновения.

«Портрет моего дяди» (вторая половина 1910-х годов) — единственная на выставке работа, в которой просматривается явное влияние Пикассо. Интересно, что во время путешествия художника по России в 1918–1920 годах авторские повторы этой картины продавались лучше всего, она буквально кормила семью Бурлюка, нуждающуюся в средствах для дальнейшего путешествия. О Пикассо были наслышаны уже и в провинции. Это имя вызывало как возмущение, так и горячий интерес. По свидетельствам художника Евгения Спасского, Бурлюк «делал его [портрет] быстро, в гостинице, вклеивая куски газеты в разорванное углами лицо, имеющее три глаза, два носа и так далее».

На выставке впервые после отъезда Бурлюка из России в 1920 году будет экспонироваться уникальная картина «Жница» (1915) из частной московской коллекции. Бурлюк писал о ней: «Картина с зеркальным центром, с применением различных типов поверхности, мелко и крупно-раковистых, крючковатых, занозистых». Работа очень хрупкая, и владелец решился на её экспонирование впервые, исключительно ради ретроспективы художника в Музее русского импрессионизма.

Отдельная история в жизни художника — годы его проживания в Японии (1921–1922). Этот период творчества Давида Бурлюка мало известен в России. Ещё меньше известно о японских художниках-футуристах, с которыми Давид Бурлюк организовывал яркие выставки.

До приезда Бурлюка японцы имели представление о футуризме лишь по статьям и тексту Томмазо Маринетти. В 1920 году рядом молодых художников была создана Футуристическая художественная ассоциация и прошла «Первая выставка художников-футуристов». Среди главных представителей этого течения Того Сейдзи, Фумон Гё, Камбарай Тай, Асано Моуфу, Киносита Сайичиро и другие. Вполне закономерно, что возник интерес к русскому художнику, именовавшему себя «отцом российского футуризма».

В соавторстве с Киносита Сюйчиро Давид Бурлюк написал книгу «Что такое футуризм. Ответ», которая стала для молодых художников того времени своего рода учебником по искусству. Не столько живопись художника, сколько его взгляды на искусство и манера поведения оказали влияние на развитие различных областей японской художественной культуры.

Японский период в творчестве Давида Бурлюка, согласно документам и свидетельствам современников, отличается разнообразной и многогранной деятельностью. В течение почти двухлетнего пребывания в Японии, Бурлюк посетил Токио, Иокогаму, Нагою и другие города, побывал на южных островах Ошима и Огасавара, поднимался на Фудзияму. Он рисовал с интересом и реальную Японию, и футуристические композиции, такие как «Сеятельница риса», «Японец, разделывающий тунца», «Рыбак» и другие.

Уезжая из Японии в Америку, художник полагал стать там «отцом американского футуризма», но этому не суждено было сбыться. В попытках завоевать внимание американской критики и консервативной публики, Бурлюк создал несколько масштабных полотен, которые не сохранились до наших дней и известны лишь по фотографиям и отдельным спасенным фрагментам. Одна из таких едва не пропавших вещей – картина «Рабочие» (1924), от которой до наших дней дошла только центральная часть. Единственный раз эта работа экспонировалась в 1926 году на выставке в Филадельфии, где впечатлила зрителей не только своим размером – почти два на три метра, но и выделялась как яркое, воспевающее технический прогресс произведение. Музей русского импрессионизма покажет на выставке сохранившийся фрагмент и даст посетителям уникальный шанс увидеть полотно таким, каким оно было представлено американской публике более 90 лет назад. Виртуальная реконструкция произведения представит картину в её полном размере.

Давид Бурлюк. Рабочие. 1924. Cобрание Анатолия и Майи Беккерман

Говоря о Давиде Бурлюке-художнике, нельзя не упомянуть о Давиде Бурлюке-поэте. Художник писал: «Я говорю о творчестве в поэзии. Ибо я – равно и поэт, и художник».

В экспозиции будет представлен сборник «Лысеющий хвост» в двух вариантах: оригинал-макет книги, какой её хотел видеть Бурлюк, и типографский экземпляр сборника, вышедший без иллюстраций. В макете видны все исправления в строках, сделанные рукой Бурлюка, а также приклеенные к страницам черно-белые рисунки. Это единственный сборник художника, напечатанный в России до его эмиграции.

Он был таким же хорошим графиком, как и живописцем. Это прекрасно иллюстрируют оригинальные рисунки в нескольких экземплярах стихотворного футуристического сборника «Молоко кобылиц». Сборник был издан учрежденной Бурлюком группой «Гилея».

На выставке прозвучит голос художника, читающего свои стихи, – аудиозаписи, сделанные во время приезда Бурлюка в Советскую Россию. Тогда художнику было уже за 70. Он многократно выступал с предложением напечатать свои литературные произведения, но его идея в СССР так и не была осуществлена.

Давид Бурлюк обладал поразительным чутьем на таланты, сплачивал вокруг себя таких одаренных умных людей как Василий Каменский, Велимир Хлебников, Бенедикт Лившиц, в разные годы общался и сотрудничал с Казимиром Малевичем, Михаилом Ларионовым, Натальей Гончаровой, Александрой Экстер и другими. Художник, который не оставлял равнодушными своих современников, остается так же интересен и спустя столетие.

К выставке будет издан иллюстрированный каталог, в котором представлены художественные работы Давида Бурлюка, его стихи, рисунки, статьи.

gallerix.ru

Бурлюк как два художника

 

Герой новой книги Владимира Полякова известен, как всегда казалось, достаточно хорошо. Долгие годы о нем слагались легенды: воспевались его славные подвиги и бесславные «подвиги» тоже фиксировались, но при этом всегда возникало ощущение некой информационной ретуши, редуцированности общей картины. Вероятней всего, происходило это от ряда предыдущих попыток отмерить путь художника, личности не тем аршином, который он заслуживает.

«Отец русского футуризма», а именно такой «никнейм» он закрепил за собой, вызывал широчайшую амплитуду чувств, эмоций и обсуждений – от восторгов до хулы. Он был деятелем искусства нового типа. Работай Давид Бурлюк на этой ниве в наши дни, лучшего пиар-агента, чем он, сыскать было бы трудно. Но ему повезло родиться в те времена, когда об этом имели смутные представления; профессия «менеджер» была еще только в проекте, но и тогда своего младшего современника Дейла Карнеги Бурлюк мог бы научить «как добиться успеха».

 

Давид Бурлюк. Фотография 1910-х.

 

Эпитеты его друзей, обращенные к нему, были отнюдь не самые благожелательные – о вечном «бурлючьем чудачестве» говорил Владимир Маяковский, Николай Евреинов ввел в оборот неологизм – «бурлюкать» (а именно этим Давид Давидович и занимался, когда публично высмеивал «галдящих Бенуа»), Аристарх Лентулов – тот и вовсе слово «бурлюки» называл собирательным и нарицательным образом новой России (а может Новороссии, родины Давида?), а Бенедикт Лившиц, характеризуя всю семейку Бурлюков, чрезвычайно активную и напористую, именовал ее не иначе как «бурлючье месиво». Популярная гафтовская эпиграмма – «Россия, чуешь этот зуд? / Три Михалковых по тебе ползут», вполне была бы актуальна в 1910-е, будь она адресована трем братьям Бурлюкам. О старшем из них и написал свою книгу Владимир Поляков.

 

Личность и время

Личность Давида Бурлюка (1882-1967) – прелюбопытнейшая, для ее рассмотрения требуется оптика особой настройки, готовая к широкому охвату тем, событий, явлений, людей, а их немало – тех, кто попал в этот «громокипящий кубок». Во время чтения книги Полякова ощущение масштабности арены действия только усиливается, читатель испытывает нечто вроде водоворота страстей, в который он вовлечен как погружением в суть изложенных фактов, так и их авторской интерпретацией. А фактов - неисчислимое множество, в том числе и таких, о которых никто из исследователей ранее и не подозревал. Особенно урожайным на документальные находки оказался фонд в РГБ - бывшей «Ленинке». Он позволил уточнить многие вопросы и восполнить пробелы. К счастью, лакун как таковых в биографии Бурлюка не так уж и много – сам художник тщательно заботился о документировании каждого своего шага, закрепляя в истории очередную победу. Поляков, подробно исследуя «бумаги» Бурлюка, находит в простом перечислении событий логические связи, выводы, к которым трудно подобраться, не зная сложившейся в России того времени общественно-политической, экономической ситуации, а также законов художественной общины, в которой Бурлюк и «варился».

Биографический труд о Давиде Бурлюке – не просто жизнеописание творческой личности на сломе эпох, а хроника целого явления, феномена, в данном случае – русского авангарда, у истоков которого Бурлюк и оказался - с самых первых моментов его возникновения и последующего развития уже вне России, в вынужденном изгнании. Он находился в гуще тех, кто своим участием – каждый по-своему - придавал форму этому явлению, определял его границы, контуры, осуществлял междисциплинарные связи, выступая как мультиинструменталист в оркестре. Бурлюк – художник: живописец, рисовальщик, гравер, акционист; Бурлюк - поэт, издатель-популяризатор; Бурлюк - антрепренер/ директор/ куратор, лектор-декламатор и даже носильщик связок своих и чужих картин.

Бурлюк носился со своим детищем - русским футуризмом, всю жизнь, даже и не в возрасте «отца», а скорее уж «дедушки», когда это ровным счетом никому не было нужно и об этом было даже как-то неловко вспоминать. Он, иногда чересчур навязчиво, рассылал письма и различные текстовые материалы не просто друзьям бунтарской молодости (Ларионову или Масютину, например), но и едва знакомым по переписке людям в СССР, только заикнувшимся об интересе к его творчеству (в 2011-м был издан объемный фонд тамбовского коллекционера Никифорова, в 1960-е регулярно получавшего от Бурлюка архивы: письма, каталоги, фотографии и даже посылки с живописными и графическими работами). Такие трогательные моменты – потребность в «щедротах» - случались с ним не только от отчаяния, что никто из официальных инстанций на его исторической Родине не проявляет интерес к его деятельности и творчеству, но и из-за сильного желания как-то зафиксировать исторически важный путь, который он прошел, а для этой цели сойдут любые акции, вроде океанской бутылки с запиской на дне «дорогим товарищам потомкам» (к счастью Тамбов – не безбрежный океан и там ничего не пропало).

 

Художник

Взгляд Полякова здесь сфокусирован на собственно художественном творчестве Бурлюка, книга так и называется «Художник Давид Бурлюк», хотя, разумеется, это не отменяет возможность раскрытия и других граней его многочисленных талантов. Отчасти этот ход следует попытке Эриха Голлербаха поведать о Бурлюке как о художнике и как о поэте. Этому посвящены две отдельные книжки критика, изданные в Нью-Йорке по заказу самого Бурлюка (1930), а потому сохраняющие обусловленную комплиментарность их тезисов по отношению к заказчику. Но тот труд, создававшийся по свежим следам, несмотря на маститость автора ныне прочитывается как очерк все же этюдного плана. Не хватает дистанции по времени - для обобщений, эталонного материала - для сравнений, да и осведомленности Голлербаха о текущих делах в мире искусства в Америке. Книга Полякова здесь оказалась в более выгодном положении по всем указанным выше причинам. Изобразительный массив, собранный по источникам со всего света, позволяет сегодня не только разделять по стилевым и географическим этапам творчество художника (Россия - до 1920, Япония - до 1922, Америка - всё остальное), но и разгадывать множество ребусов и загадок, которые Бурлюк нам «торжественно завещал» вместе со своим наследием. Невнимательность к таким авторским уловкам привела уже к фиаско другой монументальный труд о Бурлюке – 800-страничный том Бориса Калаушина, выпущенный в 1995-м. Тогда вопросам датировок произведений автор монографии не придавал особого значения, и, как оказалось, зря. Бурлюк испытывал, как выясняется, буквально навязчивое желание первенства в пластических открытиях авангардного искусства ХХ века. Не мудрено, что многие картины, написанные им пост-фактум, в 1950-1960-е годы, получали весьма вольную авторскую датировку – 1900-1910-е.

 

Давид Бурлюк. Коллаж на тему Первой Мировой Войны. 1914–1915 гг. Фанера, смешанная техника. 49 х48. Справа вверху: ДБ Собрание: В.А. Дудакова, Москва (ранее - собрание Я.Е. Рубинштейна, Москва).

 

В современных условиях для раскрытия этих загадок есть все возможности – технико-технологические, химические и другие экспертизы способны определить время создания произведения по пигментам красок, связующим веществам. В основном это касается живописных холстов с отчетливо выраженной авангардной стилистикой. Поляков провел эту работу вдумчиво – ему удалось, используя не только новейшие технические возможности, но и стилистический визуальный анализ, с опорой на публикаторские сведения, передатировать многие работы Бурлюка. В свое время такую же колоссальную работу исполнила Елена Баснер, когда ее идея о передатировках работ Малевича получила подтверждение по всем параметрам. И хотя Малевич – это магистральное направление в мировом искусстве, а Бурлюк – все же маргинальное, значение обоих открытий несомненно важное. Это говорит о существовавшем «тренде» среди художников определенного круга, периода, заявляющих о своих приоритетах даже в ущерб исторической правде. И, в этой связи, - об особой задаче исследователя относиться критически ко многим декларируемым художником позициям.

 

Искусство или коммерция?

Моё личное ощущение от художника Д. Бурлюка до выхода этой книги, признаюсь, складывалось из огромного корпуса его наивных, примитивистских работ, созданных в основном в 1940-1960-х годах. В общественном сознании они всегда доминировали над всем остальным в его творчестве, «давили» своим количеством. Создавалось впечатление, что Бурлюк организовал поток по изготовлению картин, особенно «русского цикла», с сюжетами ностальгического прошлого – заброшенные деревни, неказистые домишки, непропорциональные большеголовые фигуры крестьян и крестьянок. Работы же ранних лет, действительно мощно манифестированные объекты новой изобразительности, оказались забытыми на фоне скандальных историй и экзальтированных акциях-выходках, режиссером-постановщиком коих он и являлся.

Поляков настойчиво подводит читателя к мысли о том, почему Бурлюк – в прошлом ниспровергатель и бунтарь, вынужден был в Америке пойти по пути изобразителя-наивиста. Поиск своей персональной пластической парадигмы вел его через все тернии – от крайне экспрессионистских опытов до неопримитивизма. Лучшее и самое плодотворное время, когда его принимали всерьез - русский период (до 1920) - давно позади. «Футуризм» Бурлюка в Америке - это уже не про «будущее», а про его «прошлое».Когда-то в 1910-е он участвовал в выставках «Синего всадника» в Мюнхене, «Штурма» в Берлине и «Бубнового Валета» в Москве. Но теперь, в Нью-Йорке он был вынужден вести борьбу за выживание: унизительно предлагать себя галеристам, пробивать в периодиках публикации репродукций со своих работ, искать общения с такими персонажами, с которыми в России он не сел бы за один стол. В немалой степени помогало и арт-дилерство. Бурлюк часто выступал посредником между художниками-соотечественниками (Григорьев, Голубятников и др.) и крупными коллекционерами (Дрейер, Бринтон). В начале 1950-х он даже открыл свою галерею в Нью-Йорке на Вест-сайде (Burliuk Gallery), где показывал и продавал произведения местных художников.

И все-таки идея вовлеченности в художественный мейнстрим Америки оказалась неосуществимой. Причины – почтенный возраст, удаленность от понимания актуальных художественных программ (на полях журнала с репродукциями Колдера, Габо, Монро и других американских модернистов Бурлюк оставляет запись: «Крокодилы модерна. Увы! я совершенно не интересуюсь этим "творчеством"!»). Начиная с 1930-х он оказался во власти, прямо скажем, не самых известных галеристов, уровень которых не позволял ему рассчитывать на большее, чем open air выставки на Вашингтон-сквер в Нью-Йорке. Бурлюк конца 1940-50-х принадлежит к общине художников невысокого потребительского спроса. Он не мог конкурировать ни с реалистами (Беллоуз, Хоппер, Грант Вуд), ни с входившими в моду сюрреалистами, хотя некоторыми своими вещами он заявлял об амбициях художника этого направления, ни с модернистами (О`Кифф, Макс Вебер), ни с экспрессионистами (Гросс, Файнингер). Ему достался только сегмент наивной, примитивной живописи, образцами которой выступали душевные композиции Грандма Мозес (Бабушки Мозес) – дилетантки, полюбившейся американцам за свои пасторальные картинки. «Русским циклом» он попытался занять нишу funny pictures, с ориентацией на клиентов среднего достатка, ни на что серьезное не замахиваясь, чтобы никому не помешать в конкурентной борьбе за крупного покупателя. Бурлюка в эти годы можно сравнивать с Коровиным периода 1930-х же годов, когда тот вынужден был в Париже изготавливать «сувенир а ля рюсс» с завидной повторяемостью сюжетов – гармонисты, русские тройки и припорошенные снежком избы, от которых отдавало пронафталиненной бутафорией дешевых фотоателье.

Наблюдая за тем, как он вступил на путь производства милых сердцу простых граждан «изделий», никто от него уже не ждал серьезного художественного высказывания, громких деклараций. И в этом кроется главная драма художника.

Драма эта, конечно же, не привела к трагедии, и слава богу. Художник Бурлюк не пух с голода, он был достаточно состоятелен, чтобы покупать дома на Лонг-Айленде и в Бруклине. Но тот счет, который мы обычно предъявляем художнику пресловутого «первого ряда», включает в себя нечто большее. Благодаря книге Полякова можно почувствовать некую амбивалентность поведения Давида Давидовича, объясняющую многое. Впервые публикуемые письма А.А. Шемшурину содержат просьбу похлопотать перед Василием Переплетчиковым (апостолом передвижников), чтобы определить свои работы на выставки реалистов («...прошу глубокоуважаемого Василия Васильевича меня куда-нибудь пристроить. Сидя и здесь не хотел бы ускользать от выставок»). В том же 1915 году Бурлюк просит Малевича принять его работы на ставшую краеугольной выставку "0.10" и получает отказ: «У нас выставка очень крайнего направления». Ловкость вездесущего Бурлюка, его способность к мимикрии («и вашим, и нашим») как-то закономерно снижали оценку его работ по суровому «гамбургскому счету».

Подобную же картину мы наблюдаем и в Японии - «отец» теперь уже «японского футуризма» оставил там и бесспорно экспериментальные произведения кубофутуристического плана, и спокойные, сугубо реалистические пейзажи, автора которых трудно заподозрить в радикализме. Судя по изобразительному ряду книги, мы имеем дело не с одним, а c двумя художниками, разных направлений. Один пишет, чтобы остаться в истории, а другой - чтобы прокормиться.

 

А был ли мальчик?

Умение приспосабливаться к новым условиям, чутьё на то, что не только актуально сейчас, но будет актуальным завтра, – эта черта всегда отличала Бурлюка и помогала ему справляться с трудностями. По приезду в Штаты, она проявляется особенным образом. Он присматривается, знакомится и слушает, пытается понять запросы. В картинах Бурлюка тех первых американских лет наглядно проявляется и пластическая зависимость от метода Григорьева («Рабочие», 1924 – особенно живописная кладка фрагментов рук, «Портрет Рериха» (1929) – сухая скульптурная моделировка головы, напоминающая григорьевского «Рахманинова»), и следование стилю Лентулова («Революционная Москва», 1924 – картина выглядит как прямая цитата бубнововалетовских вещей Аристарха Васильевича). Монументально-бравурный симфонизм Лентулова угадывается и в «радио-стильных» картинах Бурлюка 1924-1926 («Илья-Пророк», сюжеты с гарлемскими мостами). О сравнениях с филоновскими картинами Поляков упоминает и сам (в эти годы Бурлюк пишет повесть о Филонове, которым был когда-то заинтригован).

Но одними русскими корнями его вдохновителей дело не ограничилось, Бурлюк пишет работы и в духе европейцев. Есть прямые параллели с Метценже («Озеро у Медвежьей горы», 1924) и особенно с Генрихом Кампендонком (фрагменты с «Прихода механического человека», 1926 и ряд других многофигурных композиций). Упоминание имени немецкого экспрессиониста здесь неслучайно – вместе с ним они участвовали в выставках «Синего всадника» и, кроме того, Бурлюк читал лекцию о его творчестве по программе курса лекций, организованного К. Дрейер в 1925. Максимальная «упакованность» композиции фигурами и объектами, вольная геометризация пространственного фона, своеобразная колористическая трактовка – эти объединяющие с картинами Кампендонка моменты сложно не заметить.

Автор книги - ревнитель своего героя, он готов пойти даже на то, чтобы объявить его пионером того или иного направления, генератором идей, «предвосхитивших» открытия передовых художников более позднего периода. Так, например, монументальные композиции «Рабочие» и «Приход механического человека» (впервые показанные публично в 1926) - вероятно, первые и едва ли не единственные его серьезные социальные картины на американском континенте, сравниваются с более поздними (начала 1930-х годов) композициями мексиканца Хосе Ороско на тему рабочего класса. Фигуры рабочих, как и условные «терминаторы», показаны в многоэтажных джунглях отчужденного города. Урбанистические акценты в американской живописи и графике 1920-х возникали как отклик на бурное строительство небоскребов. И Бурлюк - не единственный, кого эта тема околдовала, можно вспомнить и его современника Луи (Лазаря) Лозовика, русскоговорящего уроженца украинского села. Кроме того, Бурлюк мог вдохновляться и многофигурными эпическими картинами Томаса Бентона («Over the mountains», 1924-26), Ги Дюбуа («People», 1927), как и изобретательными фотографами, певцами «капиталистического» города: Штиглицем, Штайхеном, Шилером, Эвансом - их фотографии часто публиковались в изданиях, демонстрировались на выставках.

Далее. Поляков рассматривает картину Бурлюка «Прошлое» (1931) и упоминает холст Магритта «Память» (1948), приводя его как пример неосознанного цитирования художником-сюрреалистом ранее уже высказанной Бурлюком композиционно-пластической идеи. Но ведь аналогичная композиция у Магритта встречается и раньше – в 1927 году («Двойной секрет»). К тому же, обратившись к подробнейшему списку выставок и выставленных там работ (список помещен в конце книги в разделе «Биография»), мы не обнаружим упоминания о картине «Прошлое». Значит ли это, что Бурлюк здесь ловко манипулирует датами, и если – да, почему мы должны верить ему безоговорочно?

Еще одно «открытие» Бурлюка, по мнению Полякова, касается его «постмодернистского» дискурса. Художник в какой-то момент был настолько увлечен произведениями Ван Гога, что стал повторять его композиции в своей манере, не копируя, а рефлексируя на заданную тему. Примерно также, как наивный живописец, потрясенный увиденным в музее шедевром, по памяти воспроизводит его на свой вкус и цвет. «Вангоговский» (1950-1951) цикл работ позволил Бурлюку «опередить Пикассо, обратившегося к аналогичным опытам по трансформации наследия прошлого только во второй половине 1950-х годов», считает Поляков. Но здесь на память приходят знаменитые «Кричащие Папы» Фрэнсиса Бэкона (1946-1949, 1953), написанные по картине Диего Веласкеса «Портрет Папы Иннокентия Х» (1650). Это пример из самых известных. Есть еще и другие примеры – русские живописцы-любители 1930-х часто упражнялись на классических сюжетах исторических передвижнических картин XIX в. Такие выставки (и не только в рабочих клубах) в СССР были нормой, они служили целям культурного воспитания трудящихся, а лучшие образцы публиковались в журнале «Творчество».

Но, говоря о «постмодернизме» Бурлюка, Поляков конечно же прав. Он нащупал в художнике готовность к покушению на традицию, стремление «разобраться» с ней. Это было у него в крови. За подтверждением этого тезиса далеко ходить не надо – в письме А. Шемшурину (1915) Бурлюк пишет: «Почему я воспользовался Тинторетто? Этого мастера вообще очень я люблю. Его «Сусанна» – восторг. <…>. Мое мнение – картинами прежних всегда можно пользоваться [как] натурой. Прежнее искусство может тесно соприкасаться с теперешним. <…>. Я советовал Северянину взять устаревшего «Онегина» и переделать по-современному, всё – и стиль, и эпоху, и типы, и страсть!» (цит. по стр. 384 книги). Как жаль, что Давид Давидович не успел вовремя сформулировать эти свои положения; с них, возможно, и началось бы в искусстве утверждение постмодернистского канона.

 

Бурлюк-младший

Среди явных достоинств этой книги - отдельная глава, посвященная младшему брату Давида - Владимиру Бурлюку, по сути мини-монография о нем. Сведения, приведенные в этой главе, в каком-то смысле сенсационны. Впервые, разворачивая изобразительный ряд, нам становится понятно, почему творчество Владимира - это художественная Атлантида. Поляков убедителен в своих доводах - художник разрабатывал абсолютно новый изобразительный язык, который не имел никаких видимых связей с тем, что происходило в Европе и у нас. Его декоративные «клуазонне» (1908-1910) действовали магнетически на всех: от Малевича и Ларионова (который и в 1950-е считал Владимира яркой звездой) и до Матюшина (ставившего Владимира по одаренности выше Давида). Во-вторых, его «Портрет Бенедикта Лившица» (1911), утраченный, но сохранившийся в репродукциях, по прошествии времени действительно представляется как «первый и бесспорно один из значительных примеров собственно русского кубизма» (В. Поляков). И в-третьих – обнаружены новые данные о том, как мог закончить свои дни Владимир. До сего дня принималась версия, тиражированная и Давидом в том числе, что художник погиб на фронте в 1917-м. По косвенным, но важным источникам (в числе которых - письма Ларионова) Поляков предлагает перенести дату смерти Владимира позднее. По крайней мере в 1919 году художник мог находиться в Париже. В условиях почти полного вакуума информации о биографии Владимира опубликованные Поляковым сведения приобретают особую ценность.

 

***

Вообще, надо сказать, работа Полякова в архивах заставляет восхищаться и, как ни странно, огорчаться тоже. В данном случае – из-за творческой и научной лености исследователей, писавших о Бурлюке задолго до Полякова, но так ни разу и не удостоивших вниманием бурлюковские «файлы» РГБ. По сообщению автора книги - последние обращения в фонд по листу запроса датируются аж 1970-ми годами (и это была британка (!) Кристина Лоддер, специалист по конструктивизму). А ведь за эти сорок лет статей о художнике вышло немало.

Заслуга Полякова и в том, что он привлекает обширнейший библиографический материал - всё что было издано когда- и где-либо по теме. В списке авторов использованной литературы числится даже (!) Энтони Партон (на стр.48), автор запрещенной к продаже и распространению в Российской Федерации книги о творчестве Натальи Гончаровой. Отрадно, что мы, несмотря на все заслоны, все же сохраняем надежду иметь возможность узнавать о книгах, выходящих не в России, хотя бы из сносок В. Полякова.

Позволю себе и ложку дёгтя. Невозможно работать с почти 400-страничной книгой с большими текстами без «Указателя имен». Некомфортно как-то. Хочешь узнать про отношение к герою повествования многих великих и не очень - и для этого надо заново листать и читать книгу. Индекс сегодня становится такой же насущной необходимостью, как и «Содержание» книги. Значение его никто не отменял.

В заключение - ничего, кроме благодарности автору, мне высказать не остается. Благодарности за открытие для себя (и для всех, разумеется) художника, которого не знал ранее. Или - знал, но в строго определенных, усеченных границах. Как сказал о нем Эрих Голлербах - «художник с большим, горячим и мохнатым (непременно мохнатым!), звонко стучащим сердцем» - занимает свое почетное место не только на книжных полках, но и в сознании любителей искусства.

 

 

morebo.ru

Романтик русского авангарда. Коллекция живописи Д. Д. Бурлюка. Часть 1. - Известные имена художников

28.03.2011 22:00

Автор: Светлана Игнатенко, искусствовед

Д. Д. Бурлюк. 1923. Нью-ЙоркСегодня о Давиде Бурлюке можно говорить во весь голос, а было время (вплоть до начала 90‑х), когда он и его творчество представлялись в России в лучшем случае «белым пятном», в худшем — входили в понятие «историко-культурный фон эпохи». Главной причиной, позволившей легко и без оговорок вычеркнуть имя неуёмного «будетлянина» из истории русского искусства ХХ века, стала его эмиграция в Америку, где он прожил большую половину жизни. В 1967 году Давида Бурлюка не стало, и в советских официальных кругах о «неудобном» художнике предпочли просто забыть. Единственным городом, в котором хранили память о нём, была Уфа: даже в годы «холодной войны» в Башкирском художественном музее им. М. В. Нестерова экспонировались несколько, хотя и самых «безобидных», его картин (сегодня живопись Давида Бурлюка составляет отдельный зал). Настоящим же открытием Давида Бурлюка стала выставка «Фактура и цвет», организованная Нестеровским музеем и экспонировавшаяся в музее в 1994 году. Это была первая персональная выставка художника в России после его эмиграции в Америку. Она получила статус всероссийской: 10 российских музеев-участников, 71 произведение, вплоть до живописи и графики американского периода. После Уфы «Фактуру и цвет» увидели Самара, Рязань и Волгоград. В 2007 году с «уфимской» живописью Давида Бурлюка познакомилась Москва — на выставке Башкирского художественного музея в Государственной Третьяковской галерее в рамках федерального выставочного проекта «Золотая карта России»…

Штрихи к портрету

Давид Давидович Бурлюк, не без основания названный Василием Каменским отцом российского футуризма, весной 1915 года оказался в Башкирии и прожил здесь три года.

Почему именно в Башкирии? На этот вопрос существует два ответа. Первый: что в деревне Буздяк семья жены Давида Бурлюка, Марии Никифоровны, имела дом, построенный в начале ХХ века её отцом, старинным другом семьи Бурлюков. Второй: что 21 февраля 1914 года Давид Бурлюк вместе со своим верным товарищем и соратником по борьбе за диктаторскую роль футуризма в современной русской поэзии Владимиром Маяковским был исключён из Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Поводом для исключения стало страстное увлечение обоими тем же футуризмом, окрещённым педагогическим советом училища «опасным и вредным искусством». Маяковский тут же был призван в армию и оказался на фронте Первой империалистической войны, Бурлюк уехал в Башкирию, где намеревался уберечься от призыва, хотя вряд ли мог быть призван вообще: он был одноглазым (потерял глаз ещё в детстве во время мальчишеской драки). И всё-таки он опасался, в первую очередь, потому, что имел семью. (В 1912 году он женился на Марии Еленевской, в 1913 году у них родился сын Давид, в 1915-м — Никифор). Бурлюки поселились на станции Иглино Самаро-Златоустовской железной дороги, близ Уфы, мать Давида Бурлюка, Людмила Иосифовна Михневич, — в Буздяке (там же жила родная сестра Марии Никифоровны — Лидия Еленевская).

Весной 1918-го из Башкирии Давид Бурлюк вместе с семьёй отправился в длительное транссибирское турне, а проще — в эмиграцию: через Сибирь, Дальний Восток и Японию — в Америку. В Нью-Йорк прибыл 1 сентября 1922 года и остался там навсегда. (И только дважды, в 1956 и 1965 годах благодаря невероятным усилиям посетил СССР). Живя в Америке, остро ностальгирующий по Родине Бурлюк не забыл и о Башкирии: он присылает в Уфимский художественный музей изданные им в Нью-Йорке книги и журналы с трогательными автографами. Башкирия так и осталась в его душе большой любовной отметиной, недаром он с благодарностью вспоминал: «Картины, которые… были мной оставлены в Буздяке.., башкирами…сохранены, и в настоящее время сто семь картин находятся в Уфимском художественном музее.., и я оттуда постоянно получаю их фотографические воспроизведения».

Автограф Д. Д. Бурлюка на титуле одной из книг, присланных им из США в Уфимский художественный музей

Автограф Д. Д. Бурлюкана титуле одной из книг, присланных им из СШАв Уфимский художественный музей

Официально главной заботой Давида Бурлюка в Башкирии была заготовка сена для русской армии, и, как свидетельствует его «Автобиография», эту крестьянскую работу он делал с не меньшим удовольствием, чем футуристические сборники. Здесь сыграла свою роль унаследованная им от отца, потомка вольного запорожского казачества, талантливого агронома и управляющего крупнейшими имениями, кровная, генетическая связь с землёй. Гедонизм мироощущения и жажда жизни были буквально впрыснуты в новорождённого Бурлюка землёй украинского хутора Семиротовщина в самый день его рождения — 9 (21) июля 1882 года. С другой стороны, эстетизм художественно утончённой натуры матери воспитал в нём талант во всём видеть красивое и полезное для души. (Л. И. Михневич  происходила из известного польского рода Михневичей, писала пейзажи и интерьеры и, поддерживаемая шестью своими детьми, выставлялась на многих выставках, в которых принимали участие её сыновья Давид и Владимир; три произведения Михневич хранятся в собрании Нестеровского музея).

Полученные за сданное сено мешки картофеля и муки тут же шли в ход разрезанная на куски, крупнозернистая мешковина стала тем идеальным для Бурлюка материалом, на  котором он написал более 200 «башкирских» картин, отличающихся особой рельефностью фактуры.

Любовь Давида Бурлюка и Башкирии была взаимной, иначе не писал бы он с такой нескрываемой нежностью: «Окрестное башкирское население оказывало мне исключительное гостеприимство». В ответ он создал многочисленные портретные образы башкир и башкирок, татар и татарок, притягательные своей неподдельной искренностью и теплотой, взять хотя бы, к примеру, «Портрет молодого башкира» и «Девочку-татарку». При этом Давид Бурлюк стал первым в изобразительном искусстве Башкортостана художником, обратившимся к созданию портретов представителей коренного населения, хотя и трактованных с точки зрения этнического типа несколько европеизированно.

Давид Бурлюк. Девочка-татарка. 1918.

Давид Бурлюк. Девочка-татарка. 1918.

Но гостеприимство Давид Бурлюку оказывало не только окрестное башкирское население: молодые уфимские художники восприняли его приезд в Башкирию как событие для них экстраординарное, тем более что этот приезд пришёлся на период формирования профессионального башкирского изобразительного искусства.

Кем же был для молодых уфимцев Давид Бурлюк? Известный живописец и график, поэт и писатель, один из основателей русского футуризма и кубофутуризма, генератор революционных идей, сумевший сплести в «один веник» такие знаковые имена, как Маяковский, Каменский, Кручёных, Хлебников, Матюшин, Гуро, Лентулов, Экстер, Асеев, Третьяков… Инициатор создания группы «Гилея» (1910–1914?) — первого в России литературно-художественного объединения футуристов («будетлян»). Один из организаторов новаторских объединений «Венок-Стефанос» (1907–1910) и «Бубновый валет» (1911–1917), член общества «Союз молодёжи» (1909–1913, 1917) и мюнхенского объединения «Синий всадник» (1911–1914, 1924). Создатель многочисленных футуристических сборников: «Садок судей» I и II (1910 и 1913), «Дохлая луна», «Требник троих» (оба –1913), «Молоко кобылиц», «Затычка», «Рыкающий Парнас» (все — 1914), «Стрелец» (1915) и главного футуристического манифеста «Пощёчина общественному Вкусу» (1912). Участник крупнейших выставок современного русского искусства в России и за рубежом, автор полемических статей и книги «Фактура» (1912). Наконец,  блистательный лектор, человек высокой культуры и блестящей образованности: помимо Московского училища живописи, ваяния и зодчества, в «учебном» списке Давида Бурлюка значились Одесская и Казанская художественные школы, Мюнхенская Академия художеств, школа-студия Ашбе и парижская мастерская Кормона «Эколь де Бозар».

Без сомнения, среди значительных фигур русского авангарда личность Бурлюка была одной из самых ярких.

Поэтому его участие в трёх выставках Уфимского художественного кружка (1916–1917), ставшего своеобразным эпицентром всех художественных процессов в старой провинциальной Уфе, стало событием не менее экстраординарным. К тому же Бурлюк был не только экспонентом выставок кружка, но и его членом. Обладая «повышенным родовым чувством», воспитанным энергетикой большой семьи, Бурлюк и в Уфе проявлял свои клановые, коллективистские наклонности и личностный альтруизм — умение сплачивать, направлять, поддерживать, «вкусно подать» поэта или художника. Поэтому нетрудно представить, какое колоссальное практическое значение для молодых башкирских художников имели его пребывание в Башкирии и участие  в вышеназванных выставках кружка.

Давид Бурлюк. Портрет молодого башкира. 1917

Давид Бурлюк. Портрет молодого башкира. 1917

Страстно желавшие овладеть всеми тайнами профессионального мастерства, остро  чувствующие в себе тягу к постижению всего нового и неординарного, молодые уфимские художники восприняли Давида Бурлюка и его творчество подлинной школой новейшей живописной культуры, примером смелого экспериментаторства и уважения традиции. Вопросы колористических закономерностей, нового понимания живописной формы и ространства поднимались им на путях творческого переосмысления как традиций древнерусского, русского классического и народного искусства — от иконы и фрески до ярмарочной вывески, лубка и игрушки, — так и достижений мировой, в первую очередь, французской живописи — импрессионизма, постимпрессионизма, кубизма. Думается, что и становление такого общепризнанного сегодня явления, каковым является школа башкирской живописи и выпестованный ею вариант национального «ликующего декоративизма», возникли также не без влияния живописи Бурлюка.

 

Творчество Давида Бурлюка на Форуме

 

Другие статьи:

Романтик русского авангарда. Коллекция живописи Д. Д. Бурлюка. Часть 3.

Романтик русского авангарда. Коллекция живописи Д. Д. Бурлюка. Часть 2.

Русские художники - Давид Бурлюк.

← Романтик русского авангарда. Коллекция живописи Д. Д. Бурлюка. Часть 2. Сказочница Пелагея Никифоровна Коренная →
 
Добавить комментарий

hallart.ru

Романтик русского авангарда. Коллекция живописи Д. Д. Бурлюка. Часть 4. - Живопись. Фотография. Дизайн.

Давид Бурлюк. Букет желтых цветов. 1918.Очевидно, именно древнерусская традиция, как и искусство народного примитива, питали усилия Бурлюка на пути овладения им методом плоскостно-декоративной трактовки формы при её обязательной монументализации. Тем не менее, основным источником происхождения этого метода в случае с «Бубновыми валетами» (и Бурлюком в частности) принято считать метод Сезанна. Так, к примеру, Николай Евреинов (современник художника, теоретик искусства и режиссёр) полагал: «Горячий поклонник Сезанна, Давид Бурлюк смотрит на природу главнейшим образом как на плоскость, как на поверхность».

Отдавая должное особому интересу «Бубновых валетов» к современной французской живописи, к Сезанну в первую очередь, всё-таки напомним, что живопись Сезанна была воспринята ими через декоративный вариант сезаннизма, представленный фовистами и, в особенности, Матиссом. Как известно, «Бубновые валеты» расходились с Сезанном в одном, но весьма существенном пункте — в ослаблении скульптурного начала живописи: впечатление материальности предмета возникало у них не за счёт скульптурно-объёмного построения формы, а за счёт массивности фактуры, в то время как пространство выглядело декоративно-распластанным и в силу этого — часто аморфным. В преодолении этого недостатка известную роль сыграли кубизм с декларируемым им принципом анализа пространственных форм и футуризм с его пристрастием к их причудливым модификациям.

Живопись Давида Бурлюка стала ещё одним наглядным примером того сложного эволюционного процесса, который преодолели «Бубновые валеты» на пути к достижению намеченной цели: от сезаннизма — к кубизму и футуризму и на этой основе - к устойчивой монументальной форме и предельно выразительному художественному образу. Творческое переосмысление Бурлюком древнерусской традиции завершило для него этот сложный эволюционный процесс.

Давид Бурлюк. Натурщица (М. Н. Бурлюк). 1915-1918.

Давид Бурлюк. Натурщица (М. Н. Бурлюк). 1915-1918.

Несомненным достоинством Бурлюка было высоко развитое чувство цвета. Его природный декоративный дар, генетически связанный с колоритом украинской природы, выражается во всех его «башкирских» произведениях, но особое место среди них занимают кубофутуристические композиции, «Женский портрет» и натюрморт «Расцветшая сирень».

В кубофутуристических композициях художник Давид Бурлюк приходит к идее чистого локального цвета-заливки в противовес импрессионистической расчленённости. «Женский портрет» и «Расцветшая сирень», как и натюрморт «Букет жёлтых цветов», представляются уникальными ещё и с точки зрения его особого внимания к древнейшим памятникам традиционного народного ткачества - башкирским и татарским паласам, декорированным геометрическим или растительным орнаментами: Бурлюк не скрывает своего восторга перед их невероятной красотой, они для него — настоящее «пиршество для глаз». Поэтому не случайно, что именно Бурлюк стал первым «баш кирским» художником, оценившим их культурологическое значение и запечатлевшим их в живописи. Мотив геометрического орнамента использует Бурлюк и в декорировании плоскости фона в одной из трёх «башкирских» обнажённых («Натурщица»).

Давид Бурлюк. Расцветающая сирень. 1918.

Давид Бурлюк. Расцветающая сирень. 1918.

Единственным произведением, стоящим в коллекции живописи Бурлюка в собрании Нестеровского музея несколько особняком, является вышеназванный натюрморт «Букет жёлтых цветов»: речь идёт о его образно-стилистическом решении. В противовес гедонистическому пафосу и эмоциональной «полнокровности» всей коллекции, в «Букете жёлтых цветов» звучит пронзительная «музыка» модерна — камерная, чувственная, ностальгическая. Тихая грусть, упоительные воспоминания о давно минувшем и уже невозвратном буквально материализованы художником в любовно сгармонированных им частицах предметного мира - строгом  тулове «прохладного» синего кувшина, хранящего «сердечную» тайну «тоскующих» жёлтых цветов, неестественно ломающихся складках нарядной драпировки, стилизованном рисунке обоев, широком профиле прямоугольной с бронзовыми накладками синей рамы, «обнимающей» чей-то дорогой портрет. Заглаженность живописной фактуры, её «лессировочная» пластика как будто изначально прочили «Букету жёлтых цветов» его вневременное, возможно, музейное предназначение.

В то же время именно этим пластическим приёмом «Букет жёлтых цветов» вновь диссонирует с коллекцией в целом: в данном случае — с её фактурностью. Теоретическое обоснование этого диссонанса мы находим в исследованиях Бурлюка, опубликованных им в своё время в книге «Фактура» и сборнике «Пощёчина общественному вкусу»: «…Я всегда придавал исключительное значение фактуре… «и»…должен характеризовать фактуру своих картин… как: крючковатую, мелко и крупно раковистую, занозистую и (изредка) матовую, пыльную и стекловидную.., то есть «ровную» и «неровную».

Давид Бурлюк. Букет желтых цветов. 1918.

Давид Бурлюк. Букет желтых цветов. 1918.

Не вызывает сомнения, что в случае с живописью Давида Бурлюка этот сравнительный анализ мог бы быть продолжен, и тема для него могла быть любая: цвет, композиция, форма… Бурлюк, как видим, в равной степени ре волюционен и классичен. Но именно в этой двойственности и выражается уникальная особенность его таланта.

Эрик Голлербах, один из первых исследователей искусства Давида Бурлюка, по этому поводу превосходно заметил: «Сопоставляя разные по характеру работы Бурлюка, какой-нибудь педант мог бы, вероятно, «уличить» художника в вопиющих противоречиях. В ответ на это Бурлюк мог бы с великолепным спокойствием ответить словами Уолта Уитмена: «Ну что же - я вместителен настолько, что возместить могу противоречия».

Светлана Игнатенко, искусствовед

Статья опубликована в журнале "Рампа. Башкортостана" № 12 2010 года

Предыдущие статьи:

Романтик русского авангарда. Коллекция живописи Д. Д. Бурлюка. Часть 1.

Романтик русского авангарда. Коллекция живописи Д. Д. Бурлюка. Часть 2.

Романтик русского авангарда. Коллекция живописи Д. Д. Бурлюка. Часть 3.

artageless.com

Картины Давида Бурлюка - Образ татар в русской литературе

Бурлюк Д.Д. Татарки мать и дочь, 1915-1918Бурлюк Д.Д. Татарки мать и дочь, 1915-1918

Бурлюк Д.Д. Татарский двор, 1915-1918Бурлюк Д.Д. Татарский двор, 1915-1918

Бурлюк Д.Д. Голова татарского мальчика, 1918Бурлюк Д.Д. Голова татарского мальчика, 1918

Бурлюк Д.Д, У плетня, 1917Бурлюк Д.Д, У плетня, 1917

Бурлюк Д.Д, Голова татарки, 1917Бурлюк Д.Д, Голова татарки, 1917

Бурлюк Д.Д, Две татарки, 1915-1918Бурлюк Д.Д, Две татарки, 1915-1918

Бурлюк Д.Д. Зеленый минарет, 1915-1918Бурлюк Д.Д. Зеленый минарет, 1915-1918

Бурлюк Д.Д. МечетьБурлюк Д.Д. «Мечеть»

Бурлюк Д.Д. Две татарки, 1915-1918Бурлюк Д.Д. Две татарки, 1915-1918

Бурлюк Д.Д. Мальчик с девочкой, 1918Бурлюк Д.Д. Мальчик с девочкой, 1918

http://www.museumrb.ru/index.php?option=com_k2&view=item&id=46:fond-izo#

tatar-rulit.livejournal.com

Романтик русского авангарда. Коллекция живописи Д. Д. Бурлюка. Часть 3. - Живопись. Фотография. Дизайн.

Давид Бурлюк. Одинокая лачуга. 1918.

Фактура и цвет

В противовес стилизму «Мира искусства» и утончённому психологизму «Голубой розы», «Бубновые валеты» призывали к устойчивости зрительного образа, полнозвучию цвета и конструктивной ломке картинного построения. Утверждение предмета и предметности вместо пространственности составило исходный принцип их искусства. В связи с этим именно живопись предмета – натюрморт - выдвигалась ими на первое место.

Особый интерес Давида Бурлюка к натюрморту может объясняться ещё и этой «бубнововалетской» установкой, хотя прерогатива здесь, безусловно, принадлежит гедонизму его мироощущения. Тем же гедонизмом объясняется и частая обращённость Давида Бурлюка к мотиву цветения. Цветущие яблоня, вишня, сирень - одни из наиболее любимых им мотивов. Другой, не менее любимый мотив, напрямую связанный с мотивом цветения, - мотив весны, причём весны ранней, грязной, с ещё отчётливыми следами зимы.

Таковы пейзажи «Осенняя распутица», «Весна в деревне Иглино», «Одинокая лачуга». Очевидно, этот мотив привлекал Давида Бурлюка своим драматизмом, вызванным переходным, пограничным состоянием в природе, а интерес к пейзажу в целом был продиктован его восторгом перед неповторимой красотой башкирской природы.

Свои пейзажи Давид Бурлюк пишет с натуры, но световоздушная среда в них почти отсутствует - её заменяют скульптурно «вылепленные» на плоскости холста «сферы» неба и земли. Даже в решённом в лучших традициях «Союза русских художников» полотне «Терраса» он остаётся верен себе: луч солнца, заливший деревянные половицы и кусок полосатого матраца, появился откуда-то сбоку и как бы случайно — его продолжения в пейзаже мы не видим. При этом сам Бурлюк уточняет: «Освещение, так называемый свет, в моих картинах (программных) отсутствует — на первом месте: цвет и краска. Только они являются символизирующими представителями света. Но зато мои бесчисленные импрессионистические этюды полны Светом и Воздухом».

Давид Бурлюк. Терраса. 1917.

Давид Бурлюк. Терраса. 1917.

Бесспорной в этом высказывании представляется только первая его часть, и яркое тому подтверждение - башкирские пейзажи. Возможно, в качестве своеобразного компромисса в этом «споре» можно рассматривать и «Портрет женщины в жёлтом платье»: представление Давида Бурлюка о световоздушной среде в этом произведении то же, что и в «Террасе», более того, возникает ощущение, что оба произведения написаны практически в один день и в одном месте.

С точки же зрения стилистического решения они в какой-то степени тяготеют и к импрессионизму, правда, в его русском - «коровинском» - варианте. Большое значение для Давида Бурлюка имел и один из излюбленных им композиционных приёмов - «концентрация» образной информации в одной-двух-трёх крупных формах, расположенных в центре полотна или приближенных к первому плану, за которым развитие пространства как бы прекращается, а вместо него появляется плоская «заслонка», сотканная из клубящихся облаков, туч и чёткой линии горизонта. Наиболее убедительны в этом смысле оба пейзажа «Татарская деревня». В то же время Давид Бурлюк (этот неукротимый экспериментатор!) использует в пейзажах в основном горизонтальный формат, который, как известно, усиливает повествовательную канву образа. Пристрастие к горизонтали он объясняет своим украинским, «казацким происхождением», имея в виду украинскую национальную традицию иллюстрировать сюжет. Тем же источником объясняет он и колористические особенности своей живописи: «…Украина в моём лице имеет своего вернейшего сына. Мой колорит глубоко национален. Жёлто-горячие, зелёно-жёлто-красные, синие тона бьют Ниагарами из-под моей кисти».

Давид Бурлюк. Портрет женщины в жёлтом платье (М. Н. Бурлюк). 1917.

Давид Бурлюк. Портрет женщины в жёлтом платье (М. Н. Бурлюк). 1917.

Принцип монументализации изобразительной формы Давид Бурлюк использует и во всех своих «башкирских» портретах: «закрепляя» форму на первом плане, он утверждает её незыблемость чётким контуром и предельной сближенностью планов. Сродни экспрессионистическому или неопримитивистскому приём контурной обводки уступает, порой, место импрессионистически свободному мазку, лепящему ту же крупную форму пастозно и рельефно (в качестве примера достаточно сравнить, с одной стороны, «Портрет женщины с мальчиком», а с другой - «Портрет женщины в жёлтом платье»).

Монументализация формы, её решительное «закрепление» на первом плане, иллюзия пространственной глубины - дань тем новациям, которые были вызваны к жизни неистребимым желанием художников начала ХХ века возродить большое искусство с его идеей монументальной формы выражения художественного образа.

Давид Бурлюк. Портрет женщины с мальчиком (М. Н. Бурлюк с сыном Давидом). 1915–1918.

Давид Бурлюк. Портрет женщины с мальчиком (М. Н. Бурлюк с сыном Давидом). 1915–1918.

В то же время принцип монументализации изобразительной формы был неотделим для них от эмоциональной структуры образа - его предельной выразительности и духовной наполненности. В «башкирских» портретах Давида Бурлюка эти образные характеристики дополняются внутренней сосредоточенностью модели, словно находящейся в состоянии осознания своей самодостаточности в «пространстве» собственного счастья. Наиболее ярко эти типично бурлюковские черты воплотились в «Портрете женщины с мальчиком» - одном из лучших в портретном наследии художника. Что же касается образно-живописного решения этого произведения, то, бесспорно, что при работе над ним Давид Бурлюк испытывал сильное влияние и древнерусской живописи: в образном решении - иконописи, в колористическом — ранней фрески.

Светлана Игнатенко, искусствовед

Статья опубликована в журнале "Рампа. Башкортостана" № 12 2010 года

Читайте также:

Романтик русского авангарда. Коллекция живописи Д. Д. Бурлюка. Часть 1.

Романтик русского авангарда. Коллекция живописи Д. Д. Бурлюка. Часть 2.

 

artageless.com

Картина Бурлюка станет важнейшим лотом "русских торгов" Sotheby's

Оценочная стоимость работы Давида Бурлюка в духе кубофутуризма составляет 200-300 тысяч фунтов стерлингов.

ЛОНДОН, 29 мая — РИА Новости, Мария Табак. Картина "Посадка риса" Давида Бурлюка станет важнейшим лотом "русских торгов" аукционного дома Sotheby's, которые стартуют в Лондоне 3 июня.

Оценочная стоимость работы составляет 200-300 тысяч фунтов стерлингов. Бурлюк написал картину в Японии, куда отправился в 1920 году. В журнале "Цвет и ритм", издававшемся Бурлюком и его женой Марусей, говорилось, что "Посадка риса" была в коллекции поэта Владимира Маяковского.

"Впоследствии она хранилась в частной коллекции до сегодняшнего дня и является одной из самых выдающихся работ Бурлюка из когда-либо появлявшихся на аукционах", — говорится в каталоге, подготовленном аукционным домом. Работа примечательна еще и тем, что является примером экспериментов Бурлюка с кубофутуризмом.

Давид Бурлюк. Посадка риса

На торгах 3 и 4 июня будут представлены еще несколько работ Бурлюка из той же частной коллекции. Важным лотом вечерних торгов 3 июня станет картина самой дорогой в мире художницы Наталии Гончаровой Femme Cubiste. Эстимейт картины составляет 600-800 тысяч фунтов стерлингов. На публичное обозрение картина выставлена впервые с 1969 года, когда она была продана на лондонских торгах Sotheby's.

Наталия Гончарова. Femme Cubiste

Петр Верещагин. Вид Дворцовой площади. Санкт-Петербург

Работа Николая Фешина "Миссис Фешина с дочерью" выставляется на торги с эстимейтом 500-700 тысяч фунтов стерлингов, а "Вид Дворцовой площади. Санкт-Петербург" Петра Верещагина оценивается в 300-500 тысяч фунтов.

Знаменитый портрет Юрия Анненкова "Портрет Анны Ахматовой", датированный 1921 годом, станет главным лотом торгов 4 июня. Написанная гуашью картина оценивается в 150-200 тысяч фунтов. Ахматова позировала художнику, причем, по его собственным воспоминаниям, была очень терпелива. Анненков написал два ее портрета: один чернилами, второй гуашью. "Чернильный" портрет более известен, поскольку именно он был включен в сборник стихов Ахматовой Anno Domini и стал впоследствии "хрестоматийным" изображением. Портрет, написанный гуашью, был впервые опубликован в 1962 году во Франции.

Юрий Анненков. Портрет Анны Ахматовой

"Он особенно важен, поскольку Анненков сохранил его у себя и повесил на почетном месте в своем кабинете, где портрет висел более 40 лет", — отмечается в каталоге.

Ковш, возможно, принадлежавший жене Ивана Грозного

Помимо шедевров живописи и иконописного искусства, Sotheby's в рамках "русских торгов" представит вниманию покупателей важные произведения декоративно-прикладного искусства. В их числе — ковш, возможно, принадлежавший второй жене Ивана Грозного Марии. Серебряный ковш оценивается в 40-60 тысяч фунтов стерлингов. Настольные часы фирмы Фаберже — подарок Николая Второго одному из высокопоставленных французов — будут выставлены на аукцион с эстимейтом 200-300 тысяч фунтов стерлингов.

Неделя "русских торгов" в Лондоне стартует в понедельник. За несколько дней четыре крупных аукционных дома — Sotheby's, Christies, Bonhams и MacDougalls — выставят на торги сотни выдающихся произведений русской живописи, фотографии, иконописного и декоративно-прикладного искусства.

ria.ru