Анатолий Тимофеевич Зверев. Картины зверев


Звереву — 80

Сегодня Анатолию Тимофеевичу Звереву — 80 лет. В день рождения ARTinvestment.RU публикует воспоминания его друзей — художников Валентина Воробьева и Эдуарда Штейнберга, предоставленные журналистом Вадимом Алексеевым

Сегодня Анатолию Тимофеевичу Звереву — 80 лет. В день рождения ARTinvestment.RU публикует воспоминания его друзей — художников Валентина Воробьева и Эдуарда Штейнберга, предоставленные журналистом Вадимом Алексеевым.

Наверное, правильно будет предупредить, что в этих материалах встречаются слишком резкие слова и суждения, которые поклонники Зверева, скорее всего, сочтут совсем не уместными в торжественный день. С другой стороны, масштаб Зверева такой, что он давно не нуждается в беспомощных и льстивых «поздравительных открытках». И уж точно не нуждается в сотканных из подслушанных легенд «мемуарах» поклонников.

Сегодня хороший день, чтобы послушать людей, которые знали Зверева разного, знали его лучше многих и уж точно заслужили свое право рассказывать о том времени так, как считают нужным. Именно чтобы сохранить это авторское настроение нам пришлось пренебречь дополнительными комментариями (которые местами очень просятся) и обойтись лишь минимальной правкой. Так, может, и не лучше, но это единственный способ не сломать экспрессию текста.

Валентин Воробьев. Живописец Зверев

Моя первая и знаменательная встреча с бродячим живописцем Зверевым состоялась в феврале 1960 года в буфете Пушкинского музея. До этого пловчиха Люся, купившая у меня картину «Египетский стенд» за 40 рублей, позвала обмыть покупку. Там же оказался и Зверев, рисовавший посетителей в свой походный альбом. Этот небрежно одетый тип на подпольном дне Москвы занимал особое место. Его лично опекал московский грек Костакис, единственный меценат страны. Завхоз канадского посольства фарцевал по-крупному и внутри страны и за ее пределами. От него несло запретным миром виски, жвачки, фирменных шмоток. Влияние грека, собиравшего древние иконы и русский художественный авангард, было таким мощным, что все средства массовой пропаганды бледнели [рядом] с его навязчивой нелегальной рекламой. Грек возродил забытый рынок. Это был рынок «трояков» и «четвертаков», но это была капиталистическая культура живого заказчика и свободного исполнителя, неизвестная советскому обществу. Художник, уважающий свою профессию, уже не жег свои опыты в печке, а хранил на продажу. Иностранец как частный собиратель искусства, особенно подпольного, появился в это время. На приветливые огоньки московских мастерских потянулись дипломаты и целые косяки инакомыслящей интеллигенции — поглазеть на запретный товар авангардистов. Деловой костяк нелегальщины состоял из хватких дельцов и политических хамелеонов, менявших свои взгляды в зависимости от вида клиента.

Слухи о пьяных проказах Зверева, избивавшего женщин и детей, доходили до меня, но вместо драчуна передо мной сидел жалкий бродяга в пальто с чужого плеча, с крючковатым носиком и допотопной кепкой, натянутой на уши. Он беспрерывно смолил махорку, звучно сплевывая в песочный ящик с окурками. Этот охламон в дырявом пальто на фестивальном сборище 1957-го года замазал холст быстрее американца, за что схватил международные аплодисменты. В музей он приходил искать жену и греться от морозов. По словам Люси, он ее прикадрил на позировке и сразу предложил жениться, на что она храбро и согласилась. В буфет ввалилась пара иностранцев, и за пятнадцать минут Зверев сделал с них карандашные портреты, взамен получив гаванскую сигару и мировую известность.

Американский сенатор Александр Маршак в роскошном журнале «Лайф» с подзаголовком «Искусство России, которое никто не видит» описал потуги московских авангардистов, а обложку журнала украшал портрет работы Анатолия Зверева.

Расплывчатый декоративный мир, в котором я плавал тогда, — живопись располагалась в благородном уголке, лишенном света, — казался мне вершиной мировой эстетики. В двадцать два года я строил великие планы — красиво приодеться, прикадрить модную чувиху, посидеть в пивном баре, вообще выбиться из грязи в князи. Увлечение условным театром, постоянная оглядка на чужие шедевры основательно расслабляли созидательную волю, но рисунки Зверева, сделанные в один присест, «а ля прима», как в детской считалке — «ротик, носик, вот и вышел оборотик», — меня тоже смешили своим легкомыслием. Он раздавал эти самоделки всем желающим позировать десять минут.

Смущал «серьезный» Костакис, собиравший его почеркушки, и мировая слава, но завязывать прочные отношения с таким диким обормотом я не собирался.

До меня докатились слухи, что Зверев женился на пловчихе и увез ее в тамбовскую глушь, жить и творить на родине несчастных предков. После бесчисленных склок с супругой и родней он вернулся в Москву и окопался в подвале на Смоленке, у богемной поэтессы Нади Сдельниковой. Каждый день они дрались и выясняли, кто лучше напишет стихи типа «я кристален как Сталин и чист как чекист», много и беспорядочно пили, беспрерывно играли в карты и шашки и охотились за иностранным заказом.

В 1962 году в этой мутной и тяжелой богеме парижский эстет Игорь Маркевич откопал себе богемного гения.

Крупный иностранный заказ! Денежная халтура! Такого Зверев не пропускал, усадив за работу двух жен, законную Люсю и незаконную Надю. Ему оставалось подправить лихим жестом их рисунки и подписаться «АЗ». На встречу с маэстро в гостинице «Украина» Зверев приносил краски в авоське и бутылку водки. Обладатель особого юродства, безотказно чаровавшего мистические и тонкие натуры, он заставлял знаменитого дирижера Маркевича, знавшего Дягилева, Стравинского, Пикассо, промывать стаканы до тех пор, пока не получал «пятерку» за работу. После выставок в Париже и Женеве (1965), организованных музыкантом, культ Зверева затмил потускневших Глазунова и Белютина. С Маркевичем прервали контракт, Костакис дрожал от страха, художник возвысился. Такой заграничной рекламы было достаточно, чтобы образовалась нескончаемая очередь желающих приобрести набросок подпольного светила. Не имея конкурентов в портретном жанре, Зверев собирал урожай сразу с двух огородов, московского и иностранного. Не удивительно, что его экспрессивные «овалы» считают тысячами. У сотни моих близких друзей висели его работы, и не по одной, а по три в одной семье. Жалкий бродяга навязал Москве безумную скоропись, подобной которой искусство не знало. Образ великого артиста, народного самородка отшлифовали, как золотой червонец.

Семья моего друга прокурора Сергея Мальца не избежала модного поветрия. Зверев срисовал всех поочередно. Я застал его в сеансе портретирования. В кресле сидела «фрау» Эстер в белоснежной блузке с бантом на шее. Живописец, сидевший напротив, смолил толстую сигару, сбрасывая пепел в ведро с водой. После часового перформанса на бумаге возник акварельный, расплывчатый фас, с едва уловимым сходством и жирным красным бантом посередине. Зверев сощурился, кухонным ножом сделал две-три дугообразных черты и расписался большими буквами «А. З.». Все пять портретов анфас, лихо сработанные в один присест, очень отдаленно напоминали живых персонажей, но представляли определенный интерес как упражнение экспрессивного характера. За ловкую работу Зверев получил триста рублей наличными и предложил мне:

 — Давай сложимся?

Я удивился: человек заработал кучу денег и просил два рубля на водку — но дал. А. З. купил бутылку водки и шесть бутылок пива за свой счет.

— Пойдем к Ваське (В. Я. Ситников), посидим на кухне, — предложил он.

— Опять вы, Зверев! — сурово встретил нас В. Я. С. — Я ведь сказал вам, не приходите в пьяном виде. — Сегодня у меня получка, Василь Яклич, угощайтесь, — пропустил он мимо ушей угрозы хозяина. — Воробьев, с кем вы связались? Это же пьянчуга и в живописи дристун! Зверев, оставьте мне бутылку пива, я сейчас вернусь.

Мы выпили по стакану водки и закусили солеными огурцами. Вернулся Васька-Фонарщик [Ситников] с книжкой в руках. Отпил из горла пивка и показал американскую книжку.

— Василь Яклич, — начал я, разглядывая ее, — что же вы меня поместили в анонимные художники? — Мои ребята пошли к Егорию Дионисьевичу [Костаки], а тот им дал мудрый совет: за молодых я боюсь, поставьте их анонимно. Так и порешили.

Васьки-Фонарщика грек боялся, а из нас лепил великих художников на свой лад и вкус.

Гений невыносим.

Зверева быстро развезло. Со стола посыпались хлебные корки и огурцы. В. Я., сверкая очами, ворвался на кухню и заорал:

— Зверев, немедленно соберите корки и уходите. Вы пьяны и безобразны. Я не желаю вас видеть. Уходите оба!

Зверев как угорелый выскочил на улицу и побежал к стоянке такси.

— К Аиде, на Полянку! — приказал заказчик.

Таксист, не моргнув глазом, доставил нас на странное место назначения. Мне показалось, что все шоферы Москвы лично и давно знают Зверева.

Поэтесса Аида Тапешкина жила в огромном деревянном доме на снос с отчаянным пьяницей Батуркевичем, одним из собутыльников художника. Стены избы были увешаны его работами. Не выносившая пьянства Аида быстро выставила нас на улицу, и, прихватив ее сожителя, мы понеслись на Смоленку, в подвал Плавинского. Там уже давно пили, обсуждая ссылку в Сибирь Андрея Амальрика.

— А я ему говорил, — скрипел Плавинский, — Андрей, бери сертификаты, а не валюту. М…, не послушался и получил химию.

— Провокация! — ворчал А. З., разливая по стаканам водку. — Если меня поймают мусора, я выдам всех вас и еще добавлю. Я не люблю, когда меня бьют ногами в живот.

— Толя, некрасиво сдавать друзей, — мычал Куклис.

— Тихо, тетеря! — визжал А. З. — За нами следят! Я сменил три такси, а хвост висит. Посмотри в окна. Видишь: серая волга. Они едут за мной от прокурора. Ладно, сейчас главное — выпить и закусить, а потом сыграем в шашки.

Зверев пил взахлеб, через силу. Водка текла по заросшему подбородку, по груди и засаленному пиджаку.

Я рыгаю, Куклис дремлет, Димка [Плавинский] корчится на диване. В луже мочи и хлебных корок храпит Зверев.

Опохмел начинается с пивного ларька. Потом капитальный сбор в подвале. Является Сашка Харитонов с воблой. Крики «ура» и игра в рифмовку, где Зверев непобедим.

«Сталин кристален!.. Чист как чекист!.. Полина — полынья!.. Таню в баню!.. Снег — нег!.. Шутя до дождя!.. Враг коньяк!.. Вокзал знал!.. Харакири в квартире!.. Берут Бейрут!.. Оба из гроба!.. Адам, не дам!.. Порог у ног!.. Купался и попался!.. Рак — дурак, а пиво — диво!.. Балдел не у дел!.. Старуха — муха!..»

И так все утро. Я не терялся, но побеждали тренированные в игре.

***

Уроженцев Тамбовской губернии Зверевых с насиженных мест сдула пролетарская революция. В голодной Москве было не лучше, но работы хватало на всех. Пятый по счету ребенок московского дворника Тимофея Зверева, и единственный сын, Анатолий родился 3 ноября 1931 года. Мать, Пелагея Никифоровна, кормила, обшивала и обстирывала семью из семи ртов. В начальной школе Толя не отличался особыми успехами по общим предметам, а, уличенный в постоянном рисовании, был определен в ремесленную школу на маляра. Там он научился и пристрастился рисовать с натуры, красить стены и заборы широкой кистью, но мечтал подняться выше, покорить академический диплом для настоящей работы в искусстве. Мечтам не суждено было сбыться. Призванный на службу во флот матрос Зверев проткнул штыком офицера и лег в психушку на излечение от вялотекущей шизофрении.

В развитых странах биография художника состоит из выставок. В стране победившего социализма жизнь артиста, особенно нелегального, всегда слагается из «этапов», и чаще всего зловещего содержания. «Тюремные этапы» в 7–10 лет прошли художники Борис Свешников, Лев Кропивницкий, Юло Соостер, Василий Ситников. Многочисленные приводы психбольниц знали Володя Яковлев, Александр Арефьев, Володя Пятницкий.

Этапы Зверева сложились из дурдома и дипарта.

Знаменитый танцор Александр Румнев, гуляя по парку Сокольники, обнаружил декоратора в работе. Молодой человек украшал стены детского городка, расписывая их красочными петухами и павлинами. Пораженный мастерством неизвестного живописца, Румнев пригласил его к себе на сеанс портретирования. Оттуда для шизофреника агрессивного направления открывалась узкая, но верная дверь на самую верхотуру образованного общества, куда не так просто забраться и с кучей академических дипломов.

Там сразу началась драка между чувствительным, но бедным эстетом Румневым и дальновидным и денежным Костакисом. Расчетливый самородок переметнулся от танцора к греку и стал известен «всей Москве» как гений мирового уровня, не более и не менее.

Я не искал с ним дружбы, а скорее держался подальше от неуемного алкаша грубых манер. В 1966 году положение изменилось. Я снял мастерскую на Сухаревке, с сеанса у прокурора он потащил меня обмывать получку, а это означало, что человек желает сблизиться. Почти ежедневные его визиты были не простой случайностью, а тонким расчетом. В тот год (1967) он увлекся юной сотрудницей «Литературной газеты» Любой Боровик, а поскольку огромное здание Литературки стояло насупротив моего, то атака возлюбленной велась без остановки: засыпать цветами, затащить в ресторан или кино.

Брюнет, одетый как попало, со справкой инвалида второй группы, безошибочно определял, где разбить свой походный лагерь. Жил он одним днем, не заглядывая дальше опохмела. Утро начиналось шампанским, днем — пир горой и вечером драка и вытрезвитель. Несмотря на врожденный дар выживания, он начисто отвергал регулярный домострой, казенный образ жизни с обязательной службой, и всех, кто там пасся, он казнил и выжимал, как тряпку.

В России большой спрос на юродство.

Я не думаю, что ученые с мировым именем или знаменитые киношники были сплошные идиоты, не способные критически мыслить, но их поклонение юродству русского покроя я объяснить не берусь. Вероятно, это давняя традиция загадочной русской души и сильный характер Зверева с примесью гипноза.

На моих глазах известный киношник Вульфович покорно вытирал за ним плевки на паркетном полу, и чем больше киношник старался спасти блеск своего паркета, тем гуще плевался знаменитый гость. Смирно держался и знаменитый виолончелист Валентин Берлинский, стоя за спиной живописца с подносом водки, пока тот рисовал его жену и дочку. Ученый переводчик Пинский, знавший всего Шекспира наизусть, прислушивался, что скажет Зверев о стихах английского драматурга, никогда их не читавший даже по-русски. Жена Костакиса Зинаида Семёновна варила для него куриный суп, пока он рисовал американского сенатора.

Обладая большой энергией на выживание, Зверев начисто отвергал бюрократическое общество, и люди, причастные к этой древней колеснице, словно чувствуя свою вину, спешили преклониться перед человеком, живущим вне официальной субординации.

Человек деревенской складки, он выглядел стопроцентным горожанином, никогда не выезжавшим из столицы, а если выбирался за город, то обязательно в черном костюме и дорогих туфлях, которые сразу разваливались от игры в футбольный мяч.

Этот необычный человек, пивший до белой горячки, рычавший, шипевший, визжавший, плевавшийся в присутствии почтенных людей, всегда был окружен выводком заступников и опекунов — от престарелых вдов до несовершеннолетних девиц, смотревших ему в рот, как на божество. Такой малообразованный, но очень чувствительный к культуре художник прижился в моем подвале и произвел значительные перетасовки в его рабочем ритме.

Братья Любы Боровик, пронюхав, что какой-то грязный юродивый ежедневно осаждает ее букетами и телефонными звонками, устроили засаду на их тайной свиданке в Свибловском овраге и больно поколотили влюбленного живописца, так что он долго потом зализывал раны.

В 1968 году, в квартире сестер Синяковых на Малой Бронной, Зверев влюбился в одну из них, вдову поэта Асеева Оксану Михайловну.

Вдова прочного советского быта — квартира в сталинском доме, дача в Перхушково, генеральская пенсия.

Редкий случай, когда творчество и халтура шли в параллель. Казалось, что бесконечные портретные сеансы задавят его дар, но влюбленный в «старуху» Зверев создает на тихой даче замечательную серию «Лес на мешках», сплошь живописные шедевры.

Я, несмотря на преграды, карабкался из грязи на свет, покупал пиджаки и шляпы, мыл руки перед едой. Зверев угнездился в грязи навечно, как в неприступной крепости. Капризные люди зажимали нос, проходя мимо. Девять лет у моего подъезда парковались инострашки, и Зверев был тут как тут к их услугам. Серьезное увлечение Асеевой не мешало ему кочевать от одного доходного пастбища к другому.

Хорошо жилось придворным поэтам!..

Не знаю, какой гимн вождю сочинил Николай Николаевич Асеев, но взамен получил мрамор, бронзу и паркет с видом на кремлевские звезды.

Отужинав в кафе «Артистическое», мы поднялись на быстроходном лифте немецкой работы к вдове великого поэта. Сталинскую роскошь портили повсеместное кошачье присутствие, неистребимая вонь и разорение. За круглым столом сидели Оксана Михайловна и ее давний ухажер, «штыковой боец» Шманкевич, теребивший колоду карт. Оказалось, Зверев мне его подсунул в качестве партнера.

Я огляделся: стены трехкомнатной просторной квартиры, коридор, кухня и сортир от потолка до пола были завешаны зверевскими шедеврами. Тощие и крикливые коты бесцеремонно прыгали на стол, заглядывая в карты, драли в клочья бордовый диван и высоко забирались на вешалку, обнюхивая каждую шапку.

Как брезгливый гений, любивший животный мир издалека, мог выносить такое кошачье царство?

И, несмотря на ловкую поддержку напарника, все партии подкидного дурака я продул, распрощался и больше в кошачий дом не появлялся.

В летние каникулы 69-го мы сняли дачи в одной и той же красиво расположенной на зеленых холмах деревне Марфино. Зная, что он отлично прижился у «старух» в Перхушково, я спросил, а для кого этот дом, а он, смутившись, отвечал: «Для Верки и Мишки». Своих детей от пловчихи Люси он не забывал, несмотря на дикий, богемный быт.

Бродячего живописца не раз хоронили раньше времени, а он являлся с разбитой физиономией, сломанной рукой, но живым и пьяным. Очень часто от фантастических облав он прятался у меня в дубовом резном сундуке. Однажды в подвал заехала известная сплетница дипарта Эвелин Баусман и с порога крикнула:

— А вы знаете, что умер Зверев?

В этот миг открывается крышка сундука и оттуда вылезает растрепанный, но живой мертвец. Дама с досады хлопает дверью и уезжает в другое место.

Я дважды приглашал его к Черному морю.

Наш общий приятель и большой его почитатель Рудик Антонченко снимал дом в Сочи, и дважды, в бархатный сезон 70-го и 71-го годов, туда залетал Зверев. Он никогда не видел моря и не знал, что такое пляж, а тут два его приятеля, да еще с девицами по бокам, нежатся на южном солнышке. Зверев в аэропорту Адлера заказал такси, вылез на пляже, одетый в черном костюме и белой кепочке, разделся на песке и, не меняя кальсон, пошел в море. Плавать он умел, но не очень шустро, по-собачьи. Поплескавшись полчаса, выполз на берег, напялил костюм, кепку, сказал нам «маразмируем помаленьку» и улетел в Москву в тот же день.

Я хорошо зарабатывал в то время, и получки просиживал в кабаках с оркестрами. Очень часто присоединялся Зверев, а в Центральном парке я его свел с сумасшедшим и лучшим трубачом страны Андреем Товмасяном. Они обнюхали друг друга, как однопородные собаки, выпили, и уже не расходились. Однажды я пришел к Товмасяну на просмотр фильма, а там, уютно устроившись и со «старухой» сбоку, сидел Зверев, раздувая сигару.

Покидая вечную Россию в мае 75-го, я собрал ближайших друзей на банкет в китайском кабаке. Был и Зверев, смирно сидевший за роскошным сервированным столом. Больше мы не виделись.

После кончины «старухи» в 84-м году осиротевшего гения пригрела Наталья Шмелькова, химик по профессии и утешитель бесприютных талантов. И у нее доктрина Зверева — «выпить и закусить» — продолжалась без существенных поправок. Его записали в профсоюз живописцев, публично выставляли и прославляли.

Поклонники монументальных произведений считали творчество Зверева комнатной мелочевкой, и вдруг на московских выставках появились большие картины, им подписанные. Тот же свободный и острый жест, ловкое распределение отбросных материалов, яркая окраска. Опытный живописец где-то отыскал себе дублера по имени Виктор Казарин. Этот ловкач сумел в совершенстве овладеть манерой своего учителя, увеличить размеры картин и выдавать их за новую «эру» в творчестве Зверева.

Очень редко, но он давал о себе знать.

Вот его очень выразительный «привет» от 83-го года.

«Следовательно привет от всех

Привет от Мышкова и т. д.

От Михайлова и Левы

Привет от Сосновского и реалистов

Привет от старухи

Скоро напишу побольше, а сейчас нахожусь в положении переезда, ибо весна в самом разгаре и я спешу в писательскую деревню со старухой. Приезжай — выпьем — АЗ 83 — может быть — если что. Все страдают от непогоды — жара. С благодарностью привет!»

Каждая почеркушка моего друга — графический шедевр. Такие хранят, с ними постоянно живут. Чрезвычайная осторожность Зверева в выборе слов — исторический страх вытрезвителя, где люди гибнут как мухи! и «старуха» — вдова поэта Асеева с дачей в деревне Перхушково. Под «реалистами» имеются в виду алкаши из проезда Художественного театра, в мастерской которых он был частым гостем.

Своими письмами я его не пугал, а расспрашивал других о его жизни. Справочной книжкой были Мышков, Михайлов, Сосновский. Последние годы своей суетливой жизни (умер в 86-м) Зверев постоянно работал в общине оперного певца Михайлова на Арбате, где в содружестве с Алейниковым сделал тысячи акварелей и рисунков. 9 декабря 1986 года в Москве от кровоизлияния в мозг на 55-м году беспокойной жизни скончался живописец высокого дара Анатолий Тимофеевич Зверев.

«Я чист как чекист, кристален как Сталин». Эдуард Штейнберг рассказывает Вадиму Алексееву об Анатолии Звереве

Рассказ о Звереве нужно начать с этого его стихотворения, в котором заключена эпоха и ее важнейший персонаж Толя Зверев. Познакомился я с ним еще до его приезда в Тарусу через Харитонова или Плавинского, сейчас уже не помню. Знакомились мы тогда в основном в застольях — по домам или в каких-то забегаловках, в пельмехах или столовых. Потом Плавинский купил себе дом в Тарусе, и там появляется этот знаковый персонаж. Он был один из мифологии — рассказывали о гении, природном таланте, о замечательном художнике, ведущем жизнь полуклошара-полубродяги: «Я вышел на перекресток», «После нас — хоть потоп», «Без руля да без ветрил», «Перекати-поле». Зверев стал знаковой фигурой и внес оживление в нашу жизнь не благодаря социальному протесту, а потому, что показал, что свобода и есть жизнь. Даже среди художников-нонконформистов это был персонаж, который излучал свободу. Я от многих слышал о брезгливом отношении к Звереву, но это их проблемы, а не проблемы Зверева. Я не могу его оценить как художника, он мне по языку очень чужд, но я отдаю ему должное и считаю, что он — великий из великих. Я, наверное, тоже говорил многим, что у него то не так, это не так, но сейчас погружаешься и понимаешь — нет, старик, он жил только ради свободы! Не свободы как прав человека, а той метафизической свободы, в которой живет бахтинский карнавал, и карнавал советский, и личная биография. Конечно, это был остров свободы. Он не был догматиком, у него не было мании величия. Это был тончайший человек, и он знал себе цену. Это я могу ответственно сказать.

Он был персонаж из литературы, из искусства, из парижского мифа, принесенного выставкой Пикассо, которая немного приоткрыла железный занавес. Тогда никто не знал, что такое жизнь парижской богемы, информации было мало, и мы больше ее себе придумывали. С другой стороны, он был персонаж из нормальных советских пивнушек. Но у него был физиологический талант. Толя был на самом деле сумасшедший, беззащитный. И ему, конечно, очень повезло, что он встретился с Румневым, который был просто в него влюблен. Он его открыл, между прочим, в Сокольниках. И отсидевший танцор Румнев ввел его в круг интеллигенции. Он ходил к Румневу на могилу, когда тот умер. Сам мне рассказывал: «Вот это был человек!». Для Фалька Зверев был окном в свободу. Так же, как Бунин издалека заметил Паустовского. Но Толя был самородком, выросшим из этого времени, никаким учеником Фонвизина он не был. Я вот могу сказать, что он очень даже похож на польского художника Турусевича. Ну и что? Надо посмотреть внимательно на его рисунки, чтобы увидеть, что это — природный талант. Но какие-то культурные структуры он подключал — у него есть вещи, связанные с ташизмом, который он увидел на выставке в Манеже. Но без меценатов он не реализовался бы, меценат должен был появиться обязательно. У них было полное попадание в его язык искусства. Румнев, Костаки, еще психиатр какой-то. Интеллигенция ведь тоже была закодирована — в то же время появился Илья Глазунов, и интеллигенция ему аплодировала. Алигер, Паустовский его вытащили так же, как Зверева, когда он нарисовал портрет Юлиуса Фучика. Тогда был запрет на «Мир искусства», хотя он висел в Третьяковке, а Глазунов очень хорошо использовал этот язык. Экспрессионизм, огромные глаза и головы он взял у восточногерманской художницы Кетти Кольвиц, сидевшей в концлагере, и у художника Бориса Пророкова, царство ему небесное.

Но Толя Зверев был человек, мало заинтересованный в своей карьере. Учился он до тех пор, пока не переступал табу, и тогда его отовсюду убирали. Даже в армию отправили. Мифология его достигла своей вершины с попаданием к Костаки и к композитору Андрею Волконскому. И тут началась его миграция между традиционными русскими салонами. Ведь говорить можно было только в квартирах или в пивнушке. Но в пивнушке Толя ерничал, а там имел возможность заработать деньги и получить аплодисменты. Потом, впрочем, ерничанье он перенес и на салоны. Но тогда все это было вполне серьезно. Потом появился Маркевич, французский дирижер русского происхождения, который был покорен его языком художественным и сделал ему выставку в Париже и в Швейцарии. А когда ты выставляешься на Западе, да еще о тебе пишут, что ты русский Пикассо, да плюс ко всему Маркевич в обнимку с Рихтером и Дягилевым, аплодисменты возносятся выше Александрийского столпа. И Толечка начал немножечко сдавать. Зверев сам себя погубил. У Костаки ведь тоже глаза особенного не было, неправда это все. Роман этот должен был когда-нибудь кончиться. Время изживало Зверева. Толя сам мне сказал: «Старик, я в шестидесятых годах кончился». Ну и стал уже хиханьки делать, не осознавая, что стал актером. А Костаки к нему всегда хорошо относился и всегда его защищал. «Мой Толечка!». Но был такой случай: Толя к нему пришел просить на лишнюю бутылку, а тот говорит: «Вот тебе веревка, иди удавись, и тогда ты будешь стоить огро-о-мных денюжек!» Это его точные слова. Или они сидят с Костаки, пьют — Костаки любил выпить. «Толечка, ты просто гений!» А Толя: «Георгий Дионисыч! Гений вы, а не я!» — «Толечка, да ты просто гений!» Как и все коллекционеры, Георгий Дионисыч был довольно честолюбивый тип — но без честолюбия хорошего ничего не сделаешь.

Зверев — человек очень большой одаренности, но он, к сожалению, времени не выдерживает. Недавно я видел его ранние рисунки 50-х годов, хорошие рисунки, мастерски сделанные, но не больше. За эти полвека прошла вся история искусств, и в Европе, и в России. Но его язык не вышел за рамки тех идей, которые были в то время, когда он начинал как художник. Уже были и Чекрыгин, и «Бубновый валет», и символисты, и супрематисты. Это чисто русская боковая линия в искусстве, с проблесками гениальности. Это мое личное мнение — может быть, я ошибаюсь. Чтобы оценить его творчество, нужен серьезный искусствоведческий анализ. Конечно, к этой оценке нужно подключать фактор времени — я же говорю на уровне русской географии. Но с другой стороны, его жизнь, его органика между рисованием и жестом есть тот персонализм, который был продиктован французскими философами Камю и Сартром, если отбросить всю социологию, конечно. Вот с этой точки зрения и надо разбираться.

Но одно дело — миф о Звереве, другое — сам Толя, очень умный человек, который свою жизнь превратил в искусство. Он все время что-то рисовал, но это было уже жеманство, навеянное мансардами французскими, когда Пикассо или Модильяни рисовали непонятно на каких листах. Он сам создал эту маску, а потом в нее поверил. И его жизнь стала актом художественным, в этом его заслуга. А рисование кончилось — это был придаток жизни. В последнее время он на жизнь жаловался, но это было уже замутненное сознание, подверженное раздражению. Он пытался свой недуг победить, но все время пил. Пил и играл, пил и играл в свой театр. Он все время притворялся, что у него денег нет, а деньги в кубышке у него были. На книжке у него деньги всегда были. И большие. А он у всех по рублику брал, на водку. Пили, конечно, все, но все и работали. Почему-то не выходили за пределы своих мастерских. А Толе нужен был зритель. Это человек, который не мог жить без людей, он не мог быть один. Когда я с ним познакомился, все его комплексы у него уже были. Так же он хлеб выковыривал и шампанским голову поливал. Это был театр. Синтез всех искусств — изобразительного, жизни и театра.

Я много могу случаев рассказать, но это не очень интересно. Как мы сидели в кафе, а он взял и схватил за зад официантку несчастную. Или в Тарусе схватил бабу и мы все должны были страдать, а он сам больше всех. Были пляски, схватил он девицу, те к нему полезли, он кому-то шлепнул, просто ударил. Собралась компания, и мы начали удирать. Около музыкальной школы его догнали и отмудохали. И мы отвезли его в больницу. А потом наняли машину и отвезли в Москву, в Склиф. А тогда Плавинский со Зверевым люди довольно знаменитые были, богатые. Это были культовые фигуры — через Костаки, конечно. Плавинский, Зверев, Рабин. Как сейчас Булатов или Кабаков. Димка [Плавинский] мог себе дом купить здесь! Потом, правда, продал его. Рисовать никто не умел особенно — один Плавинский только. И Борис Прохорович Аксёнов однажды заказал ему портрет Ленина, на какое-то событие. Плавинский по клеточкам нарисовал Ильича А мой братец Борух, с которым они выпивали там же, взял и на лбу ему фашистский знак пририсовал. Оставили и ушли пьяные. А знаешь, что это такое в то время было? Борис Прохорович приходит — ему же сдавать работу надо. И видит. Как у него инфаркта не было! И они срочно все замазали за пятнадцать минут. Вот — гениальная история, о которой не пишет Валька Воробьев.

В то время, когда Зверев попал в больницу, был большой интерес к Зощенко. Плавинский очень хорошо его читал и очень талантливо литературно пишет. А так как у каждого художника есть момент импровизона, он придумал эту историю с отрезанным ухом и милиционером, выпавшим из окна. Но есть разные мифологии, есть миф о Паскале, который сказал, что бог Иакова сделан лучше, чем бог химии и физики. Не помню дословно. Но этот язык останавливает время. А то, что упал милиционер из окна, — бытовой уровень, при чем здесь культура? И талантливые мемуары Плавинского — в духе времени, когда Хармса открыли и Зощенко. Даже стихи Зверева — в духе абсурда. Он стихи всегда писал, сам читал, и другие читали. Вообще, был поэт ходячий. Любил в шашки играть, был гениальный шашист. Они с Плавинским все время играли. Мой отец не переносил Зверева, всю его похабень. Говорил, что все это просто распущенность, а никакая не независимость. Папа мой был очень возмущен, когда Зверев пришел, взял ножик и стал кидать в дом. Целый день кидал. И до того докидался, что из бревна одни щепки торчали. С тех пор как нам п…й дали, когда мы чуть не погибли из-за его хэппенинга, я его больше в Тарусе не видел. Но я уехал в середине 60-х, и он мог приезжать без меня.

Ни одной жены я его не видел. Кроме Риты Данилиной, любовницы Толиной, которая потом была любовницей Холина, а потом любовницей Воробьева. Надя Сдельникова была его любовницей, которая живет в Швеции сейчас. Слышал, что дети есть, но я ни одного не видел. Асеева была вдовой из богемы 20-х годов. Всего их было три сестры. Оксана увидела в Звереве зеркало той жизни. Зверев уже внутренне был стар, хотя по возрасту был молодой. Во-вторых, она уже немного безумная была. Асеева сама начала развенчивать свою жизнь, прожив весь совдеп и всю славу своего мужа, которой она знала цену. Это была ее попытка отказаться от буржуазного советского адаптирования. И она нашла свой остров спасения в этом сумасшедшем. И произошло совпадение — в Звереве появилась ее последняя возможность цепляться за жизнь. Для него тоже — он был уже полумертв как художник. И для него она стала Христом, воскрешавшим мертвых. Если серьезно к этому подходить, я думаю, что это, скорее всего, так. Я так думаю, потому что очень люблю Толю, и к ней я хорошо относился. Что до Асеевой — любовницы Сталина, Толя Зверев тоже мифы делал. Если он стихи сочинял, то и придумывать умел. А может, это и так было — откуда я знаю. Он постоянно боялся, что его посадят в психушку. КГБ мы все боялись, а Зверев — вдвойне, потому что был ку-ку.

Что это, признак шизофрении? Или его страх перед ГБ? Мне кажется, что это мания преследования у него была. Но он очень остроумный человек был! Любил всякие прибаутки. Очень хорошо знал и видел человека, который сидит перед ним. Моментально оценивал его. У Толи была безукоризненная оценка. У него ко многим было ревнивое отношение, но он точно знал, кто есть кто по таланту. И он говорил об этом в лицо. И боялся тех, кто не велся на провокации. Если человек раскусывал его, то он начинал тихо себя вести. Он мне сам сказал, что кончился в 60-х годах. А остальное — г...но. Выставка, которую Немухин делал в 80-х годах, — салон чистый был. Глазки, губки, какие-то странные пейзажи, церкви какие-то. Но в 50–60-е годы это был гениальный художник, это правда.

Толя мог говорить что угодно, но сейчас надо уже оценивать вещи — время-то прошло после его смерти. Конечно, Толя уже в истории русского искусства, и сегодня есть большой интерес к нему. Это о многом говорит. Толя абсолютно выше того г…на, что в конце века выплеснулось в искусство. Все эти протестные актуальные дела. Он, конечно, был в России первопроходцем. Этим занимались и футуристы, но очень скромно. Одна выставка чего стоит — приличные люди, шестикратно раздутая мифология, а он — взял и обоссал. И я, конечно, помню его похороны — толпа безумцев в Обыденской церкви, десять чучмеков, тащивших его гроб на руках. Потом эта пьянка в кафе. Последняя ночь святого! Это он ведь дирижером был всего. Но маразм тоже искусство, и с точки зрения современности его надо расценивать как гения, первопроходца в искусстве.

Галя Маневич права, говоря, что «для того, чтобы общаться с этим человеком, нужно было отказаться от себя. В твой дом сразу же входит театр Зверева со всей своей атрибутикой». Но она более терпеливый человек, для меня выдержать эту пошлость было невозможно. Один раз, второй, третий. В четвертый раз оставалось только надеть ему мешок на голову и сказать: «Старик, прекрати!». Я просто перестал с ним общаться, и он даже боялся ко мне приходить. Знал, что выгоню. Хотя я знал людей, которые покупали у него стихи, картины. Покойный Лева Рыжов, например. И Зверев над ним издевался на моих глазах. Когда он чувствовал у кого слабинку, то начинал свои мазохистские шизофренические дела. Может, он вымещал свои собственные обиды, но, когда человек действительно был в него влюблен, и не просто словесно, а еще и помогал экономически, что было тогда не так просто, — все-таки надо его уважать. Или не брать деньги. И нечего издеваться над ним.

Он постоянно издевался над Воробьевым, когда жил у него. И Воробьев настолько был адаптирован Зверевым, что нельзя было понять, Зверев перед тобой сидит или Воробьев. Он под него подстраивался всей своей интонацией и стилистикой. Воробьев Зверева никогда не любил и хотел освободиться от его влияния. И тут Вальку я понимаю. То, что они жили вместе, это одно, но Зверев был большой экстрасенс, и его динамика перешла к Вальке один к одному. Оттуда и все его выдумки. В каждом из нас Смердяков сидит. Плавинский был и есть крупная личность, на одном уровне с Толей, а Валька — адепт Зверева и от него, к сожалению, зависел психологически. Потом, Валька ведь тоже художник. И он, конечно, хотел от него отвязаться, это естественно. Он мне говорил, что Зверев — бездарь, но это совершенно несправедливо. Что такое «музейная работа», что такое «картина», я не знаю и не могу сказать однозначно. Это личное мнение Валентина. Знал я и другого адепта, Романова-Михайлова, неплохой был художник, объекты хорошие делал. Жаль, умер уже. У него на Кропоткинской просто спальня общая была — там и Плавинский спал, и Зверев. Булатов не спал, конечно, Зверев его не любил — думаю, взаимообразно.

В биографии каждого художника существуют много жизней. Первое — рождение художника. Затем — его умирание. Потом время все расставляет по местам. Ведь Рембрандт тоже умер для истории — его подняли через сто лет. То же и с человеком, с личностью. Я могу спокойно говорить о Звереве потому, что я его современник. А возьми сегодня какого-нибудь молодого художника, то он вообще скажет, что это — не художник. Но я думаю, что в нем есть самое ценное, чего хотят молодые, — чтоб в искусстве была жизнь! А он сделал жизнь — искусством. И это — самое ценное. Кабаков может делать любые хэппенинги на тему коммунизма и антикоммунизма, но это все придумано. А Толя делал настоящие хэппенинги — на Малой Грузинской он взял и обоссал свою выставку. И вся его жизнь — большой перформанс. И никто пока его уровня, кроме, может быть, Васи Ситникова, еще не достиг. Хотя с точки зрения художественной Яковлев для меня выше. Но если взять перформанс как язык искусства, то Звереву, конечно, равных нет. Это — исключительное явление. Все Кулики, Бренеры и Приговы ему даже в подметки не годятся. У Зверева ведь адресата не было — в очень ограниченном пространстве он иллюстрировал свободу.

Но повторяю, что его надо рассматривать как персонажа из пространства культуры. И надо очень серьезно подключить какие-то институты, которые все-таки найдут к нему искусствоведческий ключ и найдут ему место в истории. Это будет последняя заслуга перед ним. Ему самому как человеку, может, ничего и не нужно было. Нужно написать полную биографию, чтобы не было пустоты. А то мне подарили в галерее «Кино» его альбом, а там ничего нет, только картинки. А надо знать, когда родился, где учился, с кем общался. И нужен серьезный анализ, и отрицательный, и положительный, чтобы Зверева вытащить. Я думаю, что сейчас нужно поставить Толю на его место в международном визуальном мире, найти его корни нужно. С подделками ничего нельзя сделать, а те специалисты в Третьяковке, которые ставили штампы, ничего не видят. Или за деньги ставили, что ужасное преступление, конечно, — но Толя сам виноват, что ставил свое имя под фальшивками, что требовать от критиков? У него ведь фальшивок много. Но сначала он рисовал то, что хотел, потом уже началось: «Толя, нарисуй петушка». Заказчик должен быть на уровне художника. Костаки заказов не делал, Румнев тем более. А потом появились люди, которые его и Яковлева использовали. Хотя здесь тоже много мифологии. У него было много сомнительных связей, и Немухин говорит правду, что после смерти обокрали квартиру, — Немухин его искренне любил. Если делать книгу, надо собрать всё, все байки, но самое главное — аппарат искусствоведческий.

ХХ век предположил и открыл много свободы в художественном языке и сделал много философских открытий, как обустроить этот мир. Марксизм предложил коллективное «мы», навязанное технологией. И ХХ век весь был подчинен этой концепции. ХХ век кончился, и выяснилось, что кроме этого коллективного сознания есть еще и сознание маленького человека, связанного с географией, социальными проблемами, с религией. Ведь ХХ век религию отменил. И вдруг в конце века произошли жуткие катастрофы. И если Бойс сказал, что каждый человек — художник и каждый жест — художественная акция, то мы можем рассматривать взрыв двух башен как художественную акцию. Но это гораздо более серьезный вопрос. Это протест маленького человека против глобализации. А второе: идет обостренная борьба между мусульманством и иудео-христианством. И это очень серьезно. И все, что изобрел ХХ век, кончилось. Сегодня мир возвращается к персонализму. Ему не нужно насилие. Ему не нужна фарисейская болтовня. Он хочет спокойно понять, что же произошло? Кто это ему может объяснить? Нормальный традиционный язык. Без всякой идеологии. И в этом плане Зверев становится сегодня очень актуальным. Не его картины, а его форма протеста как человека. Во-первых, протест, во-вторых, самоутверждение себя как ненужного человека: «Вы знаете, а шинелька-то не того. Я ищу Акакия Акакиевича». Вот в чем дело, а это проблема уже безвременная.

Почему Бродский получил такую огромную известность? Потому, что целая эпоха культуры закончилась на нем. Он вобрал в свой язык историю авангарда, подключил к нему классику и отвечал на свои собственные вопросы. Он жил в ХХ веке, но был настолько талантлив, что смог проиллюстрировать свою личность в другом сознании. Он нашел свой выход, и не только в России. Может показаться банальностью, но в этом плане деятельность Зверева гораздо более ценна, чем болтовня Бойса и Гройса. Ценна не для общества, ценна для Толи Зверева. И это — самое важное. Иванушка-дурачок — это русский фольклор, и ему необязательно уезжать в другую географию. А русские сказки не имеют никакого отношения к свибловским делам и к юбилею Кабакова. Это ничего не значит. Экзистенциально это полная х...ня. Нормальная агитация агитпропа и больше ничего. Художник ведь не спортсмен. И если какие-то дураки собираются, то это их несвобода. Мой галерист делал у себя выставку фотографий Картье-Брессона, которому было 93 года. Он — иллюстратор себя, он связан с кинематографом, и там нет этой интеллектуальной болтовни. Там дерево есть дерево. Портреты не только иллюстрируют время, но самого Картье-Брессона. А что останется от Гройса и Пацюкова? Одна фамилия. Я надеюсь, что у меня больше получилось. Я говорю о времени. И я — тот персонаж, который еще не умер. Но такова жизнь, которая все расставит на свои места. И Толечку в первую очередь.

Статьи о художнике:

Валерий Силаев о юбилейной выставке Анатолия Зверева

Александр Румнев — артист и художник, раскрывший талант Анатолия Зверева

Звереву — 80

6 причин, чтобы покупать сейчас Зверева

Как покупать Зверева. Вопросы и ответы

artinvestment.ru

Другое измерение Анатолия Зверева

Другое измерение Анатолия Зверева

А.Зверев. Автопртрет

Другое измерение - то, где творят небожители. Они как посланцы из другого мира приходят к нам со своей миссией - свидетельствовать, что есть другой мир и другое измерение, которое для нас, нормальных людей, недоступно и потому непонятно.

К числу таких пришельцев относится Анатолий Тимофеевич Зверев. Художник и человек не от мира сего, человек-миф, известный в узких кругах не только своими искрометными и неподражаемыми картинами, но и своим образом жизни свободного бродяги.

То ли юродивый, то ли гений, то ли то и другое вместе. Одним словом, русский Ван Гог с такими же проблемами и страстями. Какими только эпитетами его не наделяли: гений, сумасшедший, скиталец, бомж, мыслитель, поэт.

Для внешних – тунеядец, за что его преследовали власти, бродяга, без дома и семьи, с диагнозом «шизофрения» и алкоголик, нонконформист и художник андеграунда.

Для близких, коих было совсем немного, – человек-легенда, богемный поэт, философ и мудрец, продававший свои картины за еду, водку и ночлег.

С ними он раскрывался совсем с другой стороны: простой, парадоксальный, с чувством юмора, свободный в своих оценках и высказываниях, любивший жизнь во всех ее проявлениях. Но близкие вряд ли назовут себя его друзьями, даже если и хотели бы. Он был слишком неотмирным и слишком нездешним. Это все равно, что считать себя другом инопланетянина.

Зверев был вызовом для благоустроенных или стремящихся к насиженности обывателей, для буржуазного счастья и здравого смысла. Он «выпал» из нормы и сделал выпадение демонстрацией перед преуспевающими официальными художниками.

Другое измерение Анатолия Зверева

А.Зверев. Букет

 

Самая точная характеристика Зверева, пожалуй, Свободный, как кот, который гуляет сам по себе. Он был свободен от всего, кроме своего гения: от быта, накопительства, денег, общепринятых стандартов жизни, ограничений общества и общепринятого искусства. Он сам выбрал свой образ жизни, и своего учителя тоже выбрал сам - самого свободного гения эпохи Возрождения - Леонардо да Винчи.

Он был свободен для общения с людьми, которые ему нравились; свободен для искусства. В его картинах поразительно много воздуха, легкости, полета, чистоты, радости и сказочности. Здесь много свободы не только в мазке и стиле, на первый взгляд хаотичных.

Другое измерение Анатолия Зверева

А.Зверев. Русская борзая

 

Здесь много свободы для смотрящего, которого он словно приглашает достроить, домыслить, додумать незавершенное. Здесь все не закончено, не досказано, все в движении и динамике, никаких барьеров и преград, праздник красок, духа, жизнеутверждающей энергии жизни.

Его картины – это карнавал, длящийся вечно: та же раскрепощенность духа, тот же воздух свободы, та же жизнерадостность, безудержная энергия и карнавальный народный дух. Остается поражаться, как из его принципиальной неукоренности в быту и жизни мог возникнуть такой праздник красок и цвета.

Но, с другой стороны, наверное, только из такой бездомности, незашоренности и внешней свободы мог вырасти его удивительный карнавальный мир.

Другое измерение Анатолия Зверева

А.Зверев. Дон-Кихот

 

Его мир чем-то похож на народный лубок. В детстве, по его воспоминаниям, над кроватью висела картина-лубок, которую он пытался скопировать. Это детское желание повторить радость в безрадостном и память о ярком лубке, утопленная в подсознании, так необычно преобразились в детском воображении, с возрастом вылившись в карнавальную игру красок.

Художник брезгливо относился к деньгам, которые легко тратил; ненавидел новую одежду и с благодарностью принимал поношенное; не заботился о приличиях и манерах, принятых в обществе. Словом, ходил по земле как очарованный странник из рассказов Лескова, русский самородок и щедрой души человек.

Я узнала о нем довольно давно, лет тридцать назад. С тех самых пор дома висит репродукция его картины «Нина». Если бы не знала, как он жил и творил, никогда бы не подумала, глядя на этот портрет, что такое чудо нежности, хрупкости и чистоты создано из совсем другой жизни и всего за несколько минут из подручного материала.

Другое измерение Анатолия Зверева

А.Зверев. Портрет О.М.Асеевой.

 

Молодая девушка с пышными волосами, в дореволюционной шляпке с широкими полями, с темными большими глазами, смотрит куда-то вбок, погруженная в свои мысли. Художник словно на миг высветил ее из темноты и запечатлел в дрожащем пламени свечи. И как свеча она такая же живая, подвижная и воздушно-трепещущая.

Женственность, мягкость, загадочность, поэтичность, созданные свободным полетом кисти художника, завораживают. Я не знаю, кто такая Нина, но такой представляю Беллу Ахмадуллину, Марину Цветаеву, Юнну Мориц, всех женщин не от мира сего. Он знал, что такое поэзия, потому что сам сочинял стихи.

Другое измерение Анатолия Зверева

А.Зверев. Женский портрет

 

У него была своя Муза, тоже из поэтического мира - Оксана Асеева (Ксения Михайловна Синякова), жена известного поэта Николая Асеева (дочь Марины Цветаевой обвинила поэта в убийстве матери, потому что именно он отказал ей в трудоустройстве даже посудомойкой).

Говорят, что еще до знакомства с Оксаной все его женские портреты уже были похожи на нее. Наверное, создав однажды в своем воображении собственную Музу, он узнал в реальной женщине ту, которую увидел задолго до встречи с ней. И мой портрет Нины – это тоже ее портрет.

Как художник, Зверев создал свой неповторимый стиль: искусствоведы и коллекционеры называют его русским экспрессионизмом, Пикассо - лучшим рисовальщиком России, Роберт Фальк говорил:

"Художники такого масштаба рождаются раз в сто лет". 

Другое измерение Анатолия Зверева

А.Зверев. Петух

 

Своей живописью он соединил две точки: русский авангард начала века и последние открытия в живописи западного искусства. Он стал мостом между прошлым и будущим, преодолев разрыв между ними. Это был поток страсти, энергии, темперамента, смывающий все на своем пути: нормы, правила приличия, здравый смысл.

Он был поверх барьеров и пределов, говоря словами Марины Цветаевой, «безмерностью в мире мер». Был живым фактом искусства, творя его не только красками, но собственной жизнью, столь же артистичной и карнавальной, как и его живопись.

Независимость, анархия и бунтарство художника некоторых раздражали, его неприкаянность и пристрастие к алкоголю  вызывали жалость, его забирали в психбольницу, осуждали за тунеядство, но он шел своим путем, тем, на котором рождались его, зверевские, шедевры.

Он их подписывал «АЗ», своими инициалами, но и первой буквой церковно-славянского алфавита, потому что был действительно первым и неподражаемым первопроходцем-победителем.

Другое измерение Анатолия Зверева

А.Зверев. Березовая роща

 

Зная себе и своим картинам цену, Зверев легко их отдавал. Можно сказать, он разбрасывался шедеврами, которые создавал из любого оказавшегося под рукой материала – томатного соуса, варенья, угля, не говоря уже о карандаше и красках. Он мог за несколько секунд или минут, не глядя, нарисовать портрет, расплачиваясь им за выпивку или еду.

Так, словно мимоходом, за свою почти сорокалетнюю профессиональную жизнь он создал более тридцати тысяч (!) шедевров, разбросанных по многочисленным московским квартирам, в которых останавливался на ночлег.

Сегодня его картины находятся в лучших музеях Парижа, Нью-Йорка, Лондона, Москвы, не говоря уже о частных коллекциях. Его картины высоко ценят знатоки живописи за границей, его ценили и им восхищались коллекционеры и интеллектуалы старой Москвы.

Другое измерение Анатолия Зверева

А.Зверев. Храм

 

Гениальный русский художник, создавший свой неповторимый мир, ниспровергатель устоявшихся приемов и всего привычного, он пересоздал и заново открыл знакомые приемы, придав им новое звучание.

Он досказал недосказанное великими русскими авангардистами начала XX века. Он поставил точку, которую они не успели поставить, и открыл путь в будущее.

(Продолжение здесь)

Тина Гай

Related posts

coded by nessus

sotvori-sebia-sam.ru

Анатолий блаженный - МК

К 80-летию Зверева “МК” пролистал неизвестные страницы жизни самого эпатажного художника-авангардиста

17.11.2011 в 17:34, просмотров: 17874

Анатолий Зверев еще при жизни стал городским мифом. Он писал стихийно, мощно, так, что брызги краски летели на зрителей этого неистового действа. Очень часто декламируя при этом стихи. Творчество Зверева стало одной из ярчайших страниц истории искусства советского времени, хотя автор даже не имел законченного художественного образования. Он выручал за картины приличные деньги, хотя на вид был полным забулдыгой. Неопрятность стала его вторым талантом. После смерти фигура Зверева, эдакого юродивого от искусства, обросла мифами, а его работы стали лакомым кусочком для собирателей. Самую изысканную и цельную коллекцию представили к 80-летию Зверева в галерее “Сезоны”.

Анатолий блаженный

На даче под городом Яхромой, 1980 год. фото: Владимир Лобанов

...Как странно видеть картины Анатолия Зверева в роскошных интерьерах галереи «Сезоны»... Антикварный стол, старинная мебель, официанты — здесь все как в лучших домах Лондона. Сложно поверить, что листы, на которые с восхищением смотрят серьезные джентльмены в дорогих пиджаках, написал нечесаный, неопрятный художник, о появлении которого зловонный запах предупреждал прежде, чем он появлялся в дверях... А может, так только и происходит с гениями — им суждено жить бессребрениками, а после смерти их ждут подлинная слава и признание?...

Нет, совсем нельзя сказать про Зверева то же, что, например, про Ван Гога: в отличие от голландца первый русский экспрессионист не был обделен вниманием и почитателями. Наоборот, после выставки в 1965 году во французской галерее «Мот» к нему пришла слава, его работы стали покупать. А художник, всегда нуждавшийся в средствах, начал писать на заказ. И уже не все его работы выходили так же легко и непринужденно, как в начале 50-х. Тем важнее значение выставки «По прозвищу «Зверь», организованной куратором Викторией Ступиной, — ведь на ней впервые собраны ранние его работы. Те, которые Зверев сделал до французской премьеры, прославившей его лихую кисть далеко за пределами родины. Их Зверев писал для себя, для души, а не на продажу. Они никогда не показывались в Москве, хотя значительная часть коллекции приобретена у русско-итальянского дирижера Игоря Маркевича, который и вывез большинство ранних работ Зверева за границу. Однако у дирижера, который даже после эмиграции умудрялся часто бывать в СССР и преподавать, была и на родине коллекция работ Зверева. Ее после смерти художника выкупил коллекционер, который впервые показал свое собрание к 80-летию мастера.

Смотрите фоторепортаж по теме: Открылась выставка неизвестных работ Анатолия Зверева

— Это открытие нового Зверева! — говорит «МК» главный специалист по шестидесятникам Третьяковской галереи, искусствовед Валерий Силаев. — Многие представляют себе его как популярного у интеллигенции 60-х годов мастера салонного портрета. С определенным архетипом красоты: большие глаза, ресницы, губки бантиком, длинная шейка. А Зверев был другой. Сильных, выдающихся вещей 61–63-го годов практически нет в России. А между тем это был огромный пласт творчества Зверева. Такого класса работы были в большинстве своем вывезены на Запад в начале 60-х и осели в крупнейших частных собраниях Франции, Швейцарии и Германии.

След Леонардо

Анатолий Зверев появился на свет 3 ноября 1931 года. Его отец — инвалид Гражданской войны, мать — рабочая. Отцом же его художественных стремлений смело можно назвать Леонардо да Винчи, гений которого сослужил маяком для будущего художника. «Я случайно (или неслучайно) стал художником; учителем я избрал себе Леонардо да Винчи, читая коего, нашел много себе близкого (если, конечно, верить напечатанному в переводах этого гения)» — запишет он в своей автобиографии. Окрыленный творчеством да Винчи, юный Зверев поступает в Московское областное художественное училище «Памяти 1905 года». Однако художнику не суждено было его закончить.

— Его отчислили из училища за неопрятный внешний вид, — рассказывает Валерий Силаев. — А как он мог быть опрятным, когда у него было 20 копеек на целый день! Ему хватало на кружку пива и вафли. Он зарабатывал игрой в шашки. Зверев был великолепный шашист — играл в парке «Сокольники».

— Не от отсутствия ли академического образования появилась у Зверева его «фирменная» неординарность?

— Я видел его детские рисунки, сделанные в 14–15 лет. Они совершенны. Ему образование не было нужно. Это от Бога. Рисунок был поставлен анатомически точно.

“Троица”.

Но Зверев не только точно и феерично писал. Настоящим искусством было то, как он это делал. В ход шло все — он писал пальцами, окурками, сигаретным пеплом, веником. Иногда топтал картину, а мог и помочиться на нее... На выставке в «Сезонах» есть работа «Дон Кихот», присыпанная овсянкой! Его живопись — настоящий перформанс, завораживающий и страстный. Валерию Силаеву посчастливилось стать моделью Зверева в свой первый год работы в Третьяковской галерее.

— Помню, в 1978 году Зверев пришел к нам в Третьяковскую галерею. Сотрудники часто кормили его, давали работу: он писал их. Мы принесли ему французскую бумагу. Анатолий Тимофеевич вылил банку воды на бумагу, взял пучок кистей — 6–7 штук кряду. И, не глядя на холст и кисти, быстро, несколькими движениями — за 3–5 минут — написал акварельный портрет необыкновенной красоты! Артистизм всегда был у него в крови.

— Есть мнение: когда художник становится коммерческим, он как будто продает свой талант. Вы согласны, что Зверев кончился как художник после 1965 года?

— Его свобода и жажда творческого эксперимента наиболее ярко выражена в работах 1957–1965 годов, когда он был совершенно свободен. В живописных портретах и в серии «Зоопарк» он просто виртуозен. В конце 60-х годов к нему пришла слава — и наступила апатия. Почти каждый хотел иметь его работу, и прежде всего портрет. Именно тогда Зверева начали активно спаивать, таким образом рассчитываясь за его труд. Однажды, в конце 70-х, проснувшись дома у своего друга Сергея Степанова, после попойки, абсолютно трезвый, благородный, бледный, с таким разглаженным лицом, Зверев вдруг произнес: «Здесь я никто... Я в этой стране никто... А там меня за гения держат». Он прекрасно понимал, что на Западе ценят его самого. А в Союзе от него ждут не Зверева-художника, а Зверева — имитатора красивых картинок. Он это осознавал и очень страдал от этого.

«Или Ленин, или я!»

Зверев был человеком совсем иной формации, чем люди его времени. Он делал такие поступки, которые советскому человеку могли присниться лишь в страшном сне. Так, он мог встать в центре вагона метро и громко, в голос сказать: «А теперь выбирайте: или Ленин, или я!» Мог подраться с милиционерами, которые не раз заставали его пьяным на улицах Москвы. На вид Зверев был неприятным персонажем: носил старые свитера и пиджаки, которые часто отдавали ему заказчики за работу, спал порой в подворотнях, а рубашки всегда носил швами наружу. «Швы давят, говорил он», — вспоминает друг художника Рудольф Антонченко, один из немногих ныне живущих свидетелей судьбы Зверева.

— В 1967 году нас познакомил художник Валентин Воробьев, который сейчас уехал во Францию, — вспоминает Рудольф Анатольевич. — Мы встретились со Зверевым в его мастерской на улице Щепкина, куда Воробьев меня пригласил посмотреть джазовые пластинки, которыми я увлекался тогда. Там я увидел портреты кисти Зверева — они были великолепны. Воробьев мне шепнул: ты закажи — он и тебя напишет. Договорились, и Зверев приехал ко мне в гости. Мы с ним заключили договор: я ему выдаю 300 рублей за четыре работы.

Портрет 1966 года, тушь.

— Зверев импульсивно писал — аж брызги краски летели на обои. Ваш дом он тоже испачкал?

— Нет, эта история произошла в доме пианистки Оксаны Асеевой, вдовы известного поэта, к которой он часто ездил на улицу Горького. Однажды немцы попросили портрет. Это, как всегда, был перформанс: Зверев взял охапку кистей, окунул в воду — и давай махать кистью! А перед ним немец — такой педантичный, аккуратный. И все эти брызги на него, на окружающих, на обои, везде! Немец вынул платочек, вытерся, но терпел. И тут Зверев как закричит: «Дайте мне тряпку!» Все бросаются искать, а нетерпеливый художник берет и отрывает рукав своей рубашки! Им он размазал краску. Немец посмотрел, доволен остался.

— Он чаще писал картины нетрезвым?

— Частенько. Как-то приехал ко мне уже пьяный, а нужно было заказ выполнить. Он любил сосны писать. Я говорю: давай сосны. Но Зверев с водой переборщил, все потекло. «Какие же это сосны?» — спрашиваю, а он: «Пускай водопад будет». После этого пошли, еще выпили, и тут входит моя жена. И тут я смотрю — он писает. Я посадил его на такси, его отвезли домой, в Свиблово, которое он называл Гиблово. А у меня вздулся паркет.

Но гению Зверева многое прощалось. Он был равнодушен к деньгам, хоть и писал на заказ. Не зря Роберт Фальк сказал о нем: «Каждый мазок кисти — сокровище. Художник подобного масштаба рождается раз в сто лет».

А с любовью тоже не везло

Мало какой женщине понравится заросший волосатый тип неопрятного вида, да еще и любитель выпить. Однако Зверев и тут был исключением. На выставке в галерее «Сезоны» представлен уникальный артефакт, хранящий память о его личной жизни, — записанная книжка с телефонами. Пометки в ней — как у прирожденного ловеласа! Только на одной странице пятнадцать женских имен (без фамилий) и подписи: метро такое-то, звонить в такое-то время. «Говорят, у него даже есть дети где-то в Америке», — украдкой говорит Рудольф Анатольевич.

«А с любовью тоже не везло. Я знал знаменитого коллекционера Костаки. И даже хотел жениться на его дочери. Но Костаки сказал: «Толечка, ты — необыкновенный, ты — гениальный, в тебе масса плюсов, но еще больше минусов, особенно для семейной жизни. Так что, Толечка, на нас не рассчитывай», — записал Зверев в автобиографии.

И все же у Зверева была одна настоящая любовь — Оксана Асеева, подруга Маяковского и Лили Брик. Ее называли «звездой Серебряного века», ведь даже в преклонном возрасте она сохраняла свою былую красоту и изысканность. Никто другой, как она, не чувствовал талант и мощь этого художника. Она была старше Зверева почти на три десятка лет. Зверев часто оставался у нее, хотя Асеева его и побаивалась. Бывало, он даже бил ее, когда был пьян. Асеевой приходилось и милицию вызывать, чтобы унять буйного художника. И, несмотря на это, она кричала вслед милиционерам: «Берегите его руки — он гений!» Их любовь была нереальной и легендарной — о ней слагали мифы в богемных кругах. Многие из них, возможно, придумал сам художник — он страсть как любил рассказывать небылицы. Как-то рассказывал Асеевой историю, будто бы встретил на улице Горького Наталью Шмельникову, и она будто бы хотела выпить газировки в автомате. Но стаканов не оказалось, и та засунула голову прямо в автомат! Взволнованная Асеева потом позвонила Шмельковой, узнать, как ее самочувствие. В ответ на пересказ истории Наталья только расхохоталась...

Когда Асеева умерла, Зверев бесконечно тосковал по ней. «Эта была сумасшедшая любовь», — говорит Рудольф Анатольевич.

«Да, я сумасшедший!»

Был ли Зверев столичным юродивым или только играл такую роль? Определенно был, он даже сам себя называл сумасшедшим: «Больной человек — всегда сумасшедший: перебей ему кости — нормальный это будет человек?! Нет, он обязательно будет пороть всякую чушь!» Он, Зверев, порол то ли чушь, то ли истину глаголил...

“Строители коммунизма”.

Выставка «По прозвищу «Зверь» показывает его и как поэта: под каждой картиной — цитата, произнесенная Зверевым. Кстати, впервые придумала поместить зверевские цитаты под произведениями куратор коллекции и проекта «По прозвищу «Зверь» Виктория Ступина.

— Чтобы передать его настоящего, нужно было для начала почувствовать его самой. Я обложилась фотографиями всех работ в коллекции и подолгу всматривалась в них. У меня даже появились фавориты! Например, картина с компанией эдаких «строителей коммунизма». Жуткие, но трогательные рожи! Так обиженные дети рисуют вредных родителей. А что думал сам художник? И тогда началась работа по поиску всех его высказываний, воспоминаний современников. Незадолго до открытия выставки мне позвонил Валерий Силаев, мы встретились, и он передал мне считавшиеся утерянными дневники и стихи Зверева. Несколько бесценных тетрадей! Я очень ценю такое доверие и благодарна за возможность впервые показать их людям в рамках проекта «По прозвищу «Зверь». После прочтения этих записей личность Зверева приобрела для меня абсолютную трагическую завершенность. Тогда я рискнула поставить под каждой картиной на выставке соответствующую ей по смыслу цитату художника. И Зверев «заговорил»! И страшные рожи на одной из моих самых любимых работ превратились в символ советской власти! — говорит она «МК».

Чего стоят только высказывания о советской власти — чудо, что Зверева не посадили!

«Советская власть — мистификационное понятие. Чтобы в нем разобраться, надо побывать в вытрезвителе: там обворовывают, кладут в обоссанную до тебя постель и больно избивают. И занимаются этим такие женщины, здоровые как лошади».

«Наш говновоз вперед летит, в коммуньке остановится».

«Советский Союз — это ералаш. Страна — блатняческая. Социализм — не утопия, но бардак и обман».

«Господи! Дай мне сил нарисовать против такого обездолия...»

* * *

Но пережить «обездолие» он не успел — умер 9 декабря 1986 года в своей малогабаритной квартире в Свиблове. Ему было 56 лет. Что стало причиной? Конечно, алкоголь — его любимое средство заводить знакомства и подпитывать миф о себе новыми неожиданными историями. И миф этот, о художнике-бродяге, интеллигенте-балагуре, жив.

После себя он оставил больше 30 тысяч работ. Сегодня работ Зверева на арт-рынке еще больше. Его подделывают с завидным постоянством. Его знаменитую подпись «АЗ» не так уж сложно воспроизвести, легкий и стремительный стиль — тоже, хотя никому не под силу писать так экспрессивно и точно.

Выставка «По прозвищу «Зверь» открыта до 20 ноября по адресу: Сретенский б-р, д. 6, стр. 1, к. 2, п. 9, кв. 114. Тел. 624-31-39. Вход бесплатный, с 11.00 до 19.00, без выходных.

www.mk.ru

Непокоренный Зверев. Часть 2

Непокоренный Зверев. Часть 2

А.Зверев. Автопортрет

(Начало здесь) Непокоренный Зверев берет начало в царской России. Его отец родился в 1898 году, в тамбовской деревне. В 1917 ему было почти двадцать. Рано остался без матери, воспитывала его бабушка. В гражданскую войну воевал на стороне красных: был у Ворошилова писарем.

Попал в Деникинский плен,  потом лечился в Москве в госпитале, став инвалидом второй группы. Так и остался в Москве, работал бухгалтером на заводе. Мать, когда муж после плена оказался в госпитале, продала дом в деревне и перебралась с детьми в город.

Детей в семье было много: девять девочек и один мальчик – Толя, ставший потом художником Анатолием Зверевым, непокоренным Зверевым. Он был  седьмым ребенком. Родился третьего ноября 1931 года.

Жили очень тяжело, мать почти не работала, занималась домом. Когда началась Отечественная война, семья эвакуировалась в Тамбовскую область, потом вернулись в Москву. Отец умер в самый в новый 1943 год, простудившись и отморозив ноги. Ему не было и 45 лет. Мать осталась одна с троими детьми, остальные дети умерли.

Толя художником стать не мечтал, но рисовать начал рано, в пять лет. Своим первым и настоящим шедевром считал акварель «Чайная роза», которую нарисовал еще в пионерском лагере, в девять лет, на удивление руководителя кружка рисования.

Непокоренный Зверев. Часть 2

А.Зверев. Женский портрет

В школе учился по-разному, не отличаясь от других мальчишек, но семилетку закончил, гордясь этим, прежде всего, перед собой. Лучшим другом был учитель рисования, с которым поддерживал дружбу и после школы. Он же посоветовал своему лучшему ученику поступать в художественно-ремесленное училище. Что он и сделал, получив специальность маляра.

Потом была попытка учиться в настоящем художественном училище, но его быстро оттуда попросили за независимый характер. Рассказывают, что он пытался приструнить учителя, показывавшего, как надо делать линии, говоря:

«Учитель должен содержать в порядке классную комнату, снабжать учеников красками, точить карандаши и ничего больше». 

За это его и выгнали. Хотя сам он говорил, что отчислили его за внешний вид. Бедность не давала ему возможность выглядеть так, как того требовала администрация. В 19 лет его забрали в армию, но по состоянию здоровья комиссовали.

Больше он не пытался учиться. (Позднее он часто ходил в Третьяковскую галерею, она и стала для него настоящим университетом). Это сохранило его самобытную манеру. Жил он рядом с парком Сокольники, там же приблудился и стал посещать кружки и детские студии рисования. Его сразу отметили, а узнав о нищенском положении, даже помогали устроиться на работу маляром, а потом и художником.

Непокоренный Зверев. Часть 2

А.Зверев. Слон. Из серии "Зоопарк". 1955 г.

Особенно талантливые работы Зверева руководитель детской студии принесла домой показать брату - артисту и преподавателю ВГИКа Румневу. С этого все и началось. Шел 1954 год, юноше всего двадцать три. Румнев показал картины Зверева своим друзьям-художникам, которые пришли  в восторг от молодого таланта.

В 1957 году, узнав, что будет выставка в парке Горького в честь молодежного фестиваля, принял  участие в конкурсе и выиграл его. Сикейрос, как председатель жюри, потребовал дать Звереву Золотую медаль и подарил ему мастихин. Это была первая победа, а было ему всего двадцать шесть.

После этого Зверев  участвовал во всех квартирных выставках молодых художников. Он познакомился с коллекционером Костаки, который стал помогать ему, предоставил для работы свою дачу и собирал картины художника. Это был самый лучший период и расцвет творчества Зверева. Началось  увлечение ташизмом, от которого он получал настоящий восторг и экстаз.

Непокоренный Зверев. Часть 2

А.Зверев. Мужской портрет. 1959 г.

Сам художник говорил, что рисовал только до 60-го года, потом стал развлекать общество. Действительно, первые его картины и рисунки, начиная с середины сороковых годов и до первой половины шестидесятых, отличаются тонким психологизмом, наблюдательностью, иронией, проникновением во внутренний мир натуры и природы.

Художник рисует для себя, а не по заказу и не за деньги, как это случилось потом, когда он стал  модным художником. В первых работах шестнадцатилетнего юноши уже чувствуется уверенность, умение схватывать самое главное и самое характерное. Особенно хороши его рисунки: лаконичные, точные, стремительные. Он был гением графики.

Непокоренный Зверев. Часть 2

А.Зверев. Автопортрет 1956 г. (25 лет)

У художника в то время был только карандаш и бумага, денег на краски не хватало. Он смог их впервые приобрести только в 50-м году. Зверев стремился стать первым и начинает экспериментировать: затачивает особым образом гусиные перья и палочки, начинает рисовать не кисточками или карандашом, а пальцами и ногтями.

Эта техника становится в середине пятидесятых основной, пальцами он чувствовал на тактильном уровне линию и объемы. Потом, посещая зоопарк, он рисует не пальцами, и не кистью,  а прямо выдавливает краски из тюбика.

Он начинает смешивать все краски прямо в блюдечке, потом наносит то, что получилось на лист бумаги. Эту технику Костаки называл мраморной, потому что в ней под одной краской просвечивает другая.

Часто он накладывал краски в полном беспорядке, разбрызгивая их так энергично, что она попадала на зрителя, стены и мебель. Но вдруг сквозь беспорядочные цветные пятна начинал просвечивать образ девушки, собаки, сосны или храма. И это его самого приводило в восторг. Он был волшебником.

Непокоренный Зверев. Часть 2

А.Зверев. Собака. 1965 г.

Его работы того периода поражали. Не зря они практически все вывезены за границу, в России их почти нет. Здесь остались только поздние работы, во многом утратившие непосредственность и свежесть, которые так поражали в его ранних работах.

Зверев делает циклы: автопортретов, портретов, пейзажные серии и анималистические. Особенно хороши его ранние автопортреты. На них он совсем еще молодой, но уже в них художник улавливает трагическую нотку, вглядываясь в свой образ.

На разных автопортретах он разный: художник изучает себя, внимательно вглядывается в лицо, стремится проникнуть во внутренний мир. Такое удавалось, по словам ценителей, только Ван Гогу.

Непокоренный Зверев. Часть 2

А.Зверев. Автопортрет в кепке. 50-ые годы

Однажды у Костаки картины Зверева увидел французский дирижер с русскими корнями Игорь Маркевич. Они его поразили. Он купил часть картин и вывез их во Францию. В 1965 в Париже устроили его персональную выставку. Она стала громом среди ясного неба. За границей Зверева открыли первым, потом уже легализовали на Родине.

Им восхищался Пикассо, его называли новым Матиссом и русским Ван Гогом. Его выставки прошли и в других странах. Сегодня  картины Анатолия Зверева представляются на аукционах Сотбис и Кристи с постоянно увеличивающейся их коммерческой стоимостью.

Непокоренный Зверев. Часть 2

А.Зверев. Композиция с конем

Его картины есть в Третьяковской галерее, в Историческом музее, в музеях современного искусства в Москве и Нью-Йорка, в Музее Нью-Джерси, в Колодзей Арт Фонде в Хайланд-парке Нью-Джерси и во многих частных коллекциях.

Но после персональной выставки в Париже жизнь Зверева резко изменилась. Он ушел из семьи, где у него было двое детей. Ушел бродяжничать по Москве. Он стал ненавидеть общество. В своих воспоминаниях близкий друг художника Владимир Немухин рассказывает, что однажды, когда он развелся с женой, и ему было очень плохо, к нему зашел Зверев.

Непокоренный Зверев. Часть 2

А.Зверев. Портрет Г.Костаки

Они разговорились и Зверев сказал: «Это у тебя из-за общества. Оно как стена. Вот видишь стену? Завесь ее картинами, и она отступит. Так и общество». Он сам постоянно спасался от общества, ему всегда казалось, что за ним следят, он избегал тусовок и сборищ, постоянно боялся, что его заберут в вытрезвитель, или упекут в психбольницу, или посадят на пятнадцать суток.

Знакомые, к которым он приходил на ночевку, просили нарисовать то кошечку, то собачку, то дочку, то сыночка, предлагая за это водку. Он начал спиваться. Так постепенно, рисуя для угождения другим, художник стал деградировать. Он понимал, в кого превращается, и от этого ему было невыносимо тяжело.

Непокоренный Зверев. Часть 2

А.Зверев. Портрет юноши. Ташизм, экспрессионизм. 1961 г.

Зверев был трагической фигурой. Иногда с горечью говорил: «Там - я художник, здесь я – никто». Но это было очень редко и с очень близкими друзьями. Он никогда и ни на что не жаловался. Никогда. Он считал, что только свободный образ жизни может сделать художника настоящим.

В жизни у него случилась настоящая большая любовь. Оксана Асеева, которая стала ему и матерью, потому что была на тридцать лет старше, и возлюбленной, потому что тоже его очень сильно любила. Утонченная дама серебряного века, вся в архивах и ностальгии, она увидела в нем то, что ей в жизни не хватало.

Непокоренный Зверев. Часть 2

А.Зверев. Портрет О.М.Асеевой

Необузданную стихию, природную энергию, вихрь, все сметающий на своем пути, одержимость и в то же время артистизм и поэтичность. Он был человеком очень одаренным: потрясающе играл на пианино, так же играл в шашки, любил футбол, и болеть и играть, был замечательным скульптором и поэтом. Вот одно из его стихотворений:

Старанье Анатолий Зверев

Обезглавлен, обездолен, - и беспечен и угрюм - и в страдании обычном - полезаешь снова в трюм - сна, работы бесконечной - чтобы вечность увидать и старается безмерно - непременно чтоб догнать век, упущенный: ночами - не смыкающий очей - - и плечами, и речами - и слеза бежит ручьями - вечерами - не гуляет - никого не забавляет - ни себя, и не других -лишь старается ночами, поутру и ввечеру - и за чаркой днем зачавкав, что овчарка И в плену перед мерою склонился, что Гомер воистину 1967 г. 4 августа пятница

Понять его возможно, говорил тот же Владимир Немухин, только через христианство. После смерти Оксаны, он сильно сдал, стал болеть и чахнуть. Умер Анатолий Зверев в своей квартире в Свиблово, которое называл Гиблово. Умер от инсульта. Врач сказал, что здоровье у него было отменное: его мозг плавал в крови, а он жил.

Тина Гай

Related posts

coded by nessus

sotvori-sebia-sam.ru

художник Анатолий Зверев

статья искусствоведа Сергея Кускова

Анатолий Зверев "автопортрет"Живописный почерк и образ жизни Анатолия Зверева настолько взаимосвязаны, что с трудом допускают обособленный анализ того или другого. Вместе с тем, начиная искусствоведческий разговор о художнике, необходимо ограничиться лишь одним из возможных "ракурсов" или способов взгляда, поскольку охватить феномен Зверева в границах одной статьи все равно невозможно.  Анатолий зверев "Храм"К тому же говорить о Звереве-человеке - наверно, привилегия лично его знавших, да и то лишь тех, с кем он был действительно близок (а таковых не столь уж много! ). Лишь они имеют право на "мемуарное портретирование" этого виртуозного портретиста, взорвавшего традиционное понимание жанров живописи. Конечно, для всех ценителей творчества Зверева весьма желательным было бы появление совокупного свода воспоминаний о нем. Это, в частности, явилось бы альтернативой тем тенденциям "канонизированной" приглаженности, которая уже наметилась в трактовке творчества художника и его судьбы. Анатолий ЗверевВедь всем, кому хотя бы отчасти памятен Зверев, ясно, что его образ при жизни, при всем внешнем неблагополучии, при всех жизненных противоречиях , а подчас и вызывающих проявлениях, был в полную меру личным выбором. Судьба Зверева, с ее диссонансами и неправильностями, неотторжима от неистовой стихии его авторского почерка. И если бы участь этого человека была иной , перед нами предстал бы совсем другой художник. Его путь был во многом вызовом обывательскому "здравому смыслу", он одним из первых предпочел участь "выпавшего" из официальной культуры и превратил это "выпадение" в дерзкую демонстрацию перед преуспевающими , признанными собратьями. Анатолий Зверев "Кошка"Однако личность Зверева - это тема для будущих биографов. Потому, предваряя заведомо условную попытку искусствоведчески "отстраненного" осмысления его наследия, обратимся к собственным, 1985 года, воспоминаниям художника об основных событиях его жизни.

"Год моего рождения - 1931, день рождения - 3 ноября. Отец - инвалид гражданской войны, мать-рабочая. Учился очень неровно и имел оценки всякие: по отдельным предметам или "отлично", или контрастное "два". Впоследствии мне удалось каким-то образом окончить семилетку и получить неполное среднее образование, чем и гордился перед самим собой, кажется, больше, нежели перед другими. Детство в основном проходило дико, сумбурно. . . Желаний почти что никаких, кажется, не было. Что же касается искусства рисования, то художником я не мечтал быть. Но очень часто хотелось и мечталось, чтобы троюродный брат рисовал мне всегда коня. Тем неменее рисование мне, по-видимому , удавалось, и впоследствии оно так или иначе прижилось. Когда был в пионерском лагере, не стесняясь могу сказать-создал шедевр на удивление руководителя кружка:"Чайная роза, или шиповник", а когда мне было пять лет (еще до упомянутого случая), изобразил "Уличное движение" по памяти, в избирательном участке, где до войны детям за столиками выдавались цветные карандаши и листы бумаги для рисования. Что касается дальнейшего моего рисования - началась Отечественная война. Всех стали эвакуировать, кого куда. Я вместе с двумя сестрами, отцом и матерью оказался в Тамбовской области. Конечно же, рисования никакого не было, да и не могло быть. . . Анатолий ЗверевВ Москве, когда мы приехали по окончании войны, люди жили еще по карточкам - "талонам", на пайке, в нужде. А рисование продолжалось из-за случайностей: например, из газеты "Советский спорт"-"Острый момент у ворот московского "Спартака". В моем альбомчике появились рисунки черной тушью , исполненные пером после длительного перерыва в сорок пятом-сорок шестом году. Затем - рисование, живопись, лепка, занятия гравюрой(по линолеуму) , выжигание по дереву в двух парках "Сокольники" и "Измайлово", в их летних городках. Затем - в двух домах пионеров. . . Потом (тоже случайно) учился и закончил ремесленное училище (два года), ну и понемногу посещал иногда кое-какие студии "для взрослых" и даже , быть может, мог бы подзастрять в одном художественном училище, которое находилось на Сретенке (под названием, кажется, "1905 года"). Но в нем я пробыл очень мало. С первого курса был уволен "из-за внешнего вида". Плохое материальное положение решило исход моего пребывания там. Затем работал в парке "Сокольники" ( после окончания художественного ремесленного училища работать пришлось в основном маляром). Всюду мне не везло, но рисование и живопись оставались неизменными занятиями. Наиболее интересны те живописцы, которые не утомляют ненужностью своих затей: Ван Гог, Рембрандт, Рубенс, мой учитель Леонардо да Винчи, Веласкес, Гойя, Ван Дейк, Саврасов, Врубель, Рублев, Васильев, Ге, Кипренский, Иванов, Малевич, Кандинский, Боттичелли, Добиньи, Серов, Брюллов, Гоген, Констебль и многие другие, которых либо знаю по фамилии, либо просто не припоминаю.

Анатолий ЗверевЧто касается сверстников (из так называемых авангардистов), то лучшими являются все, потому что у всех есть будущее, настоящее или хотя бы прошедшее. Желаю счастливого всем художникам плавания и попутного ветра в творчестве! "

Итак, ясно, что отношения между прошлым и будущим, между классикой и авангардизмом были осмыслены и пережиты самим художником. Мы же сосредоточим внимание на его новациях в искусстве и постараемся определить, какое место он занимает в истории советского искусства 60-70-х годов.

Анатолий ЗверевТеперь, с временной дистанции, Зверев видится одним из последних, быть может, потому наиболее ярких воплощений самого "духа живописи" в русской художественной культуре, редкой вспышкой чисто живописного артистизма. Кроме того, он перебросил мост от художественных поисков начала века к нашему времени, воссоединив традиции русского авангарда с новейшими открытиями искусства Запада. Одновременно он представлял собой поток, в котором бурлила яростная энергия живописи, отстаивающая свое право на самоценность.

Это был поток неистовый, неуправляемый, перехлестывающий "поверх барьеров"- в том числе и направленческих, дерзко пролагавший себе путь. Приход Зверева был отмечен всплеском безудержного личностного темперамента. Собственно , вся его жизнь прошла под знаком вдохновенного произвола - как в обращении с языком искусства, так и с видимым миром в целом.

Анатолий ЗверевТалант Зверева развивался стремительно и неукротимо. В его искусстве сплавлялись различные стили и художественные мировоззрения, и в этом ярком сплаве рождался бесконечно изменчивый, но все же всегда узнаваемый "зверевский стиль". Он формировался деформируя собственные поэтические привычки, непредсказуемо меняясь, играя на противоречиях и доверяя только стихийному наитию художественной воли. Наверно, потому Зверев непроизвольно создавал вокруг себя поле вдохновения, и резонанс его опыта ощутим до сих пор. Сам образ жизни сделал его частью истории отечественного авангарда уже на рубеже 50-60-х годов; из просто талантливого живописца Зверев превратился в символ свободного "неофициального" искусства.

Анатолий Зверев "портрет Костаки"Независимый, неприкаянный, "гуляющий сам по себе", Зверев был ценим многими (ценим не сентиментально, а как живой факт культуры), но понимаем избранными - теми, кто способен разглядеть исключительное, -то, что как бы среди нас и еще не отчуждено пиететом музейности.

При всех житейских неурядицах и отсутствии в характере даже намека на высокопарность, в нем жило нечто титаническое. Борьба с цветом и желание цвета порождали центробежный размах энергии, ощутимой даже в самых камерных жанрах - в портрете, в пейзаже, в анималистике.

Анатолий ЗверевЗверев был завоевателем и первопроходцем, и одновременно - это был последний представитель "московско-парижской" пластической традиции, ведущей родословную от начала века. Во многом наследуя рафинированный колористический вкус московских "парижан", он сочетал как бы личное вчувствование в это блестяще-меркнущее наследие, с анархией бунтаря , "созидающего" разрушение, стремящегося всегда и все делать иначе, по-своему, и всегда в одиночку. Воспринятую в культуре начала века утонченность цветосветовых вибраций он решительно очистил от всякого налета эстетизма и, напитав лиризмом и экспрессией, подарил лиризму новую жизнь. Следы былой культуры в его искусстве не исчезли бесследно, но каждый отклик традиции, каждый готовый прием напористо вовлечен в новое качество. "Наследник" не оставил камня на камне от устоявшихся живописных структур, преодолевая соблазн постфальковской "цветности", и далеко ушел вперед. Диапазон его приемов был чрезвычайно широк: от фовизма до параллелей абстактному экспрессионизму.

Анатолий ЗверевНе чуждый контактов с искусством старины и веяний современности, он все же представлял собой небывалый тип русского художника, способного превращать в живопись буквально все, что попадало в поле его внимания. Говоря о его манере письма, необходимо отметить пристальное внимание, с которым художник относился к специфике избранного мотива. Разумеется, конкретный, исходный материал "донельзя" переплавлялся, но тем не менее всегда сохранял свою внутреннюю суть. Пейзаж оставался пейзажем, а портрет- портретом. Модель в этих его портретах никогда не переставала быть личностью, но по артистическому произволу вовлекалась в диалог с портретистами, подчиняясь желанию своевольного маэстро.

Анатолий ЗверевИз кипы полуслучайных сырых наблюдений - трофеев взгляда - Зверев энергично выжимал желанную суть, то очередное "нечто", которое и побуждало взяться за кисть. Быть может, поэтому так активны его персонажи, будь то люди, растения или животные. В противовес другим художникам он не был домоседом "подполья", сам тип его духовности был окрашен иначе. Зверев всегда был готов к риску бегства от привычного. Все, что обрело устойчивость статики, не соответствовало его темпераменту.

Анатолий Зверев "Атопортрет"Ниспровергатель общепринятых норм и канонов, предельный индивидуалист и "безумец" , он в полном смысле слова освоил наследие авангарда начала ХХ века. Точно, хотя невзначай, откликаясь на актуальные веяния в искусстве, Зверев по-своему "досказал" историю русской модернистской классики и тем самым приоткрыл новые пути художества.

Сергей Кусков (перепечатано из каталога, изданного в 1994 году)

www.art-critic-kuskov.com

Анатолий Тимофеевич Зверев: vakin

Анатолий Тимофеевич Зверев (3 ноября 1931, Москва — 9 декабря 1986, Москва) — известный русский художник-авангардист. Является ярким представителем периода «Второго русского авангарда», а также выдающимся художником неофициального (нонконформистского) искусства того времени.

Однако крупнейший коллекционер русского авангарда Георгий Костаки считал его первым русским экспрессионистом.

Портрет Г. Д. КостакиРодился 3 ноября 1931 года в Москве в Сокольниках, в семье инвалида гражданской войны, мать — рабочая. Учился в школе рисованию на уроках художника-графика Николая Васильевича Синицына (ученика А. П. Остроумовой — Лебедевой). В 1954 поступил в Московское областное художественное училище памяти 1905 года, откуда вскоре был исключен за богемно-анархическое поведение.

Участник квартирных выставок 1959—1962 гг. Первая зарубежная выставка — в 1965 г. в галерее «Мот», Париж.

Творческий путь Анатолия Зверева во многом был вызовом обывательскому «здравому смыслу», полуосознанным самоотторжением от мертвящей казёнщины устоявшихся норм и общепринятых представлений об искусстве. Влияние его новаторского творческого опыта на всю современную живопись ощутимо до сих пор.

Кульминация, максимальный личный взлет его творчества состоялся на рубеже 50—60-х гг. и был своего рода живым воплощением духа тогдашних свободных «независимо-подпольных» тенденций в искусстве. Он был несомненным лидером в контексте нонконформизма 60-х. Но он был слишком самим собой, чтобы пленяться любым доктринёрством или групповой ангажированностью, хотя для тогдашнего «андеграунда» путь художника-одиночки был вообще очень характерен. Среди большинства художников своего поколения и союзников по независимому искусству он выделяется уже тем, что не вписывается ни в одну из сложившихся там общностей.

Творческое наследие Анатолия Зверева насчитывает более 30 тысяч работ. Разнообразие обстоятельств создания работ художника, материалов при этом использованных и смешение школ делает крайне затруднительным достоверную искусствоведческую экспертизу для отделения настоящих работ от подделок, присутствующих на рынке. В этих условиях «знаточество» становится единственным способом работы над наследием А. Т. Зверева.

Источник - Википедия

Официальный сайт - anatolyzverev.narod.ru

Лики женщин

Обнажённая

Один из лучших портретов О. Асеевой

Пейзаж с деревьями

Разговор

Портрет Р. Фалька

Пейзаж

Сосны. Николина Гора

Тарелка с яблоками

Собака

Портрет мужчины с сигаретой

Роза

Летящая кошка

Красная церковь

Женщина с вёдрами

Дерево Баковка

Деревня

Двое

Взъерошенный автопортрет

Автопортрет на красном фоне

Полностью fotki.com

vakin.livejournal.com

АНАТОЛИЙ ЗВЕРЕВ - "РУСАЛОЧКА" - мир прекрасен и удивителен

Анатолий Зверев рисует сказки Андерсена

Два поэта соединились в этих книжках – поэт-­сказочник и поэт­-художник. Единственное в своём роде слово Андерсена, "обаятельного чудака", по выражению Паустовского, говорит о возвышенных чувствах, оно философично, таинственно­-романтично. В нём сошлись фантастическое и бытовое, лирическое и насмешливое, высокое и низкое. Андерсен, с его всёискупающей добротой, верил, что "добро побеждает в вечности".

Великое писательское слово иллюстрировал Анатолий Зверев, художник чувств. Линии рисунков импровизационны и стихийны, как сама натура их творца, в них – правда искусства, которому он служил и поклонялся всю жизнь.  В этом вдохновенном диалоге художник далеко не всегда, как вы сами увидите, соглашался с писателем.

За полтора века сказки Андерсена рисовали в России сотни мастеров книжной иллюстрации, немало работ признано выдающимися. Поколения русских детей воспитывались на произведениях датского сказочника, считая его своим, родным писателем, как Пушкина.

Анатолий Зверев прочёл в сказках Андерсена его мечты и страдания, его боль и прозрения. Сказки попали к нему в 1961 году, в самый его плодотворный период, когда, как он говорил, рисовал "для себя" – много иллюстрировал любимого Гоголя, впереди ждал "Мцыри" Лермонтова.

Для иллюстрации Зверев выбрал пять сказок: "Русалочка", "Дикие лебеди", "Свинопас", "Соловей", "Новое платье короля". Он рисовал, не отрываясь, не останавливаясь, на одном дыхании.

Зверевские персонажи нарисованы без анатомической правдивости. Великого Леонардо он признавал своим учителем, его заветам следовал: "Берегись знания костей". Леонардовский "Трактат об искусстве" художник знал наизусть и в ученических тетрадях создавал собственный стихотворный "Трактат об искусстве".

Поразительно воспринята Зверевым сказка "Новое платье короля": художник полон сочувствия к обманутому герою и не разделяет восторгов толпы по поводу разоблачительного восклицания мальчишки. Да и "Свинопас" прочитан неожиданно для привычного взгляда. Словом, рисунки надо смотреть вместе с чтением сказок. 

Анатолий Зверев мечтал, чтобы сказки с его иллюстрациями были изданы. Об этом говорят профессионально подготовленные им интереснейшие обложки к каждой сказке.

Издание не состоялось. Да и не могло состояться. Даже в детских издательствах еще продолжали действовать непреложные законы соцреализма с его определенностью и конкретностью места действия, бытовых подробностей и прочей "правды жизни".

Рисунки художника десятилетиями хранились в семье Румнева, теперь они находятся в одном из отечественных архивов.

Лидия Кудрявцева, Лола Звонарёва

Хочется сказать о дизайне издания. Обращает на себя внимание цветовое решение: цвет переплета разный в каждой книжке, тонкое вертикальное обрамление тем же цветом каждой страницы, выделение им текста, соответствующего иллюстрации (вместо подрисуночных подписей), а также выбор шрифта крупного размера, флаговый набор, качество самой бумаги. Все подчёркивает поэтичность сказок Андерсена и музыкальность рисунков Зверева.

fleur-marie.livejournal.com


Смотрите также