Офелия (картина Милле). Офелия картина


История одного шедевра: «Офелия» Милле

По легенде, Элизабет Сиддал, с которой Джон Эверетт Милле писал тонущую Офелию, вскоре после завершения полотна скончалась. И хотя риск воспаления легких был вполне реален – девушка часами позировала, лежа в ванне, – к счастью, модель осталась жива, правда, не очень здорова. Для прерафаэлитов, стремившихся к предельному натурализму и писавших только с натуры, страдания натурщиков (их роли исполняли в основном друзья и родственники) были обычным делом. В целом как и страдания зрителей, совершенно растерявшихся при виде нового искусства, взбудоражившего Викторианскую Англию в 1850-х годах.

Сюжет

Из шекспировского «Гамлета» Милле не нашел сцены лучше, как гибель Офелии. Сошедшая с ума девушка, не дождавшаяся любви принца и потерявшая отца, сплела венок и предала себя воле волн. Искаженное лицо, сведенные судорогой руки, растрепавшиеся волосы и разметавшиеся цветы — таков образ агонии.

Несколько дней Милле писал по частям пейзаж, выбрав место у реки Хогсмилл, в графстве Суррей. При этом неизвестно, был ли художник точен в часах. По всей видимости, он писал в течение нескольких дней каждый раз в разное время суток, а затем «склеивал» этюды в мастерской.

Вот как Милле описывал свои впечатления от пленэров: «В течение одиннадцати часов я сижу в костюме под зонтиком, отбрасывающим тень размером не больше, чем полпенни, с детской кружечкой для питья… Мне угрожает, с одной стороны, предписание предстать перед магистратом за вторжение на поля и повреждение посевов, с другой — вторжение на поле быка, когда будет собран урожай. Мне угрожает ветер, который может снести меня в воду и познакомить с впечатлениями тонувшей Офелии, а также возможность (впрочем, маловероятная) полного исчезновения по вине прожорливых мух. Мое несчастье усугубляют два лебедя, упорно разглядывающие меня как раз с того места, которое я хочу рисовать, истребляя по ходу дела всю водную растительность, до которой они только могут дотянуться».

Для Офелии позировала 19-летняя Элизабет Сиддал, для которой было специально куплено старинное расшитое платье. Девушка терпеливо лежала в ванне, которую подогревали лампами. Есть история, что однажды одна из ламп перегорела, Элизабет замерзла и заболела туберкулезом. Однако есть версия, что Сиддал болела и до позирования. Как бы то ни было, Милле пришлось оплатить лечение.

фото 2 .jpgЭлизабет Сиддал

Каждый цветок в венке Офелии не только выписан так, что ботаник не придерется, но еще и наделен средневековым символизмом. (Правда, тут надо оговориться, что в Викторианской Англии уже мало кто помнил эту «цветочную азбуку»). Так, лютики — символ неблагодарности, инфантилизма; ива — отвергнутой любви; крапива — боли; маргаритки — невинности; розы — любви и красоты; фиалки и незабудки — верности; адонис — горя.

Контекст

Джон Эверетт Милле был одним из основателей братства прерафаэлитов. Объединенные этим красивым словом авторы — причем не только живописцы, но также поэты, архитекторы, издатели и т. п. — полагали, что искусство Викторианской Англии зашло в тупик и должно вернуться к доакадемическим традициям, то есть к эпохе Перуджино, Фра Анжелико, Джованни Беллини. До конца неясно, почему на роль основателя академизма был выбран именно Рафаэль, а не, скажем, Леонардо да Винчи или Тициан.

Восстав против Королевской академии художеств, определявшей лицо британского искусства, они выступали против условности «образцовых» произведений. По их мнению, искусство должно было способствовать возрождению духовности в человеке, нравственной чистоты и религиозности, не скованной обрядностью. Видимо поэтому они вольно трактовали евангельские сюжеты, отступая от принятых композиционных и колористических канонов. Правда, зрителям не все было понятно. Например, почему привычный им Иисус вдруг превратился в «рыжеволосого еврейского паренька, как написала критика о картине «Христос в родительском доме».

фото 3 _Христос в родительском доме_ (1850).jpg«Христос в родительском доме» (1850)

В качестве тем прерафаэлиты предпочитали сюжеты со скрытой драмой. Особенно о неразделенной или отвергнутой любви. Обращаясь к историческим сюжетам, прерафаэлиты старались быть максимально точны в изображении костюмов. Конечно, они не проводили дни напролет в архивах, но, например, во время путешествий в Италию копировали фрески, с которых потом брали материал для своих полотен.

Старые мастера, которым поклонялось братство, не знали того, что в XIX веке было само-собой разумеющимся в живописи: перспектива, свето-теневая лепка лица, пропорции тела. И прерафаэлитам, желавшим смотреть на мир, как это делали художники до Возрождения, надо было все это забыть. Однако, конечно, эта была абсолютная утопия.

Прерафаэлиты выбирали в качестве моделей друзей или родственников. На их картинах нет вымышленных или случайных лиц. Настаивали они и на необходимости писать только с натуры. Пейзажи требовали от живописцев выносливости. Шутка ли, сидеть или стоять часами под палящим солнцем, дождем или ветром?! Вероятно, поэтому пейзаж довольно быстро был оставлен.

фото 4 _Мариана_ (1851) .jpg«Мариана» (1851) Джона Эверетта Милле

Критика писала, что декларируя следование правде и приверженность простоте природы, прерафаэлиты на самом деле «рабски имитируют художественную неумелость». Несмотря на это, братству удалось сформировать новый стиль жизни и новый тип женской красоты.

Просуществовали прерафаэлиты недолго. Вскоре после признания публикой братство распалось, и ни одна попытка воссоединения не увенчалась успехом.

Судьба автора

Милле был гением — в Королевскую академию художеств его приняли в 11 лет, и это при том, что уроки рисования он начал брать лишь за два года до того. Проведя восемь лет как прилежный живописец, в 1848 году на одной из выставок Милле познакомился с Холманом Хантом и Данте Габриэлем Россетти. Именно им принадлежит идея организации братства прерафаэлитов.

фото 5.jpg

Поначалу критика — и, как следствие, отсутствие заказчиков — не беспокоила Милле. Все изменилось после женитьбы на Эффи Грей. Кстати, Милле увел ее у Джона Рескина. История эта достойна мелодрамы. После 5 лет брак Грей и Рескина так и не был консумирован. Это, а также супружеская неверность Эффи, стало причиной развода и последующей женитьбы с Милле.

Новобрачным нужно было на что-то жить, и тогда Милле начал писать быстро и продаваемо. Это означало отречение от идеалов прерафаэлитов, что вполне неплохо окупалось примерно по 30 тыс. фунтов в год. На портретах и пейзажах Милле заработал не только состояние, но и титул баронета, а затем и пост президента Королевской академии художеств.

'+$(this).find('.num-quest').html()+'. '+ $(this).find('.x_big-i').html() +'

diletant.media

Офелия (картина Милле) Википедия

«Офелия» (англ. Ophelia) или «Смерть Офелии» — картина английского художника Джона Эверетта Милле, завершённая им в 1852 году[1]. В основе картины лежит сюжет из пьесы Шекспира «Гамлет». Это полотно, выставленное в Королевской Академии художеств в 1852 году, было далеко не сразу оценено современниками[2][3].

Сюжет

Офелия была возлюбленной принца Гамлета, но, узнав, что он убил её отца Полония, она помешалась рассудком и покончила с собой, утопившись в реке. Как говорят могильщики в пьесе, «смерть её темна. Когда бы не приказ от короля, лежать бы ей в земле неосвященной»[4]. Милле воспроизвёл сцену, которая описана Королевой, матерью Гамлета. Она рассказывает о произошедшем как о несчастном случае:

« Где ива над водой растет, купаяВ воде листву сребристую, онаПришла туда в причудливых гирляндахИз лютика, крапивы и ромашки,И тех цветов, что грубо называетНарод, а девушки зовут перстамиПокойников. Она свои венкиПовесить думала на ветках ивы,Но ветвь сломилась. В плачущий потокС цветами бедная упала. Платье,Широко распустившись по воде,Её держало, как русалку[4]. »

На картине Офелия изображена сразу после падения в реку, когда свои венки «повесить думала на ветках ивы». Она поёт горестные песни, наполовину погружённая в воду. Её поза — раскрытые руки и взгляд, устремлённый в небо, — вызывает ассоциации с распятием Христа, а также нередко интерпретировалась, как эротическая. Девушка медленно погружается в воду на фоне яркой, цветущей природы, на её лице нет ни паники, ни отчаяния[5]. И хотя смерть неизбежна, на картине время как будто замерло. Милле удалось мастерски запечатлеть мгновение, которое проходит между жизнью и смертью[5].

История создания

Считается, что пейзаж «Офелии» — квинтэссенция английской природы. Милле создал его у реки Хогсмилл, в графстве Суррей, проводя у мольберта по 11 часов в день[3]. Художник оставил полные юмора воспоминания об этом процессе:

В течение одиннадцати часов я сижу в костюме под зонтиком, отбрасывающим тень размером не больше, чем полпенни, с детской кружечкой для питья… Мне угрожает, с одной стороны, предписание предстать перед магистратом за вторжение на поля и повреждение посевов, с другой — вторжение на поле быка, когда будет собран урожай. Мне угрожает ветер, который может снести меня в воду и познакомить с впечатлениями тонувшей Офелии, а также возможность (впрочем, маловероятная) полного исчезновения по вине прожорливых мух. Мое несчастье усугубляют два лебедя, упорно разглядывающие меня как раз с того места, которое я хочу рисовать, истребляя по ходу дела всю водную растительность, до которой они только могут дотянуться[2].

Оригинальный текст (англ.)  

I sittailor-fashion under an umbrella throwing a shadow scarcely larger than a halfpenny for eleven hours, with a child's mug within reach to satisfy my thirst from the running stream beside me. I am threatened with a notice to appear before a magistrate for trespassing in a field and destroying the hay; likewise by the admission of a bull in the same field after the said hay be cut; am also in danger of being blown by the wind into the water, and becoming intimate with the feelings of Ophelia when that lady sank to muddy death, together with the (less likely) total disappearance, through the voracity of the flies. There are two swans who not a little add to my misery by persisting in watching me from the exact spot I wish to paint, occasionally destroying every water-weed within their reach.

Такая приверженность работе объясняется взглядами Милле, который ратовал за утверждение принципов прерафаэлитизма в искусстве. Одна из ключевых идей прерафаэлитов состояла в том, что природа должна изображаться максимально достоверно, поэтому даже цветы на картине выписаны с ботанической точностью[6]. Критик Джон Рёскин отмечал, что «это прекраснейший английский пейзаж; пронизанный скорбью»[7].

Образ Офелии художник писал в своей студии после создания пейзажа, что было необычно для тех времён. Пейзажи считались менее важной частью картины, поэтому оставлялись на потом[8]. Моделью стала девятнадцатилетняя Элизабет Сиддал, которую Милле заставлял по нескольку часов лежать в наполненной ванне. Несмотря на то, что ванна подогревалась при помощи ламп, была зима, поэтому Сиддал серьёзно простудилась. Её отец пригрозил художнику судом, если тот не возьмет на себя оплату врачебных услуг, и позднее Милле был выслан счёт от докторов на 50 фунтов[2][3]. Студия же сохранилась до настоящего времени и находится около Британского музея в Лондоне. В настоящее время там висит табличка, которая гласит, что в здании «было в 1848 году основано Братство прерафаэлитов». Сейчас внутри располагается юридическая контора, а место знаменитой ванны занимает копировальный аппарат[3].

Платье обошлось Милле в четыре фунта. В марте 1852 года он писал: «Сегодня я приобрёл по-настоящему роскошное старинное женское платье, украшенное цветочной вышивкой — и я собираюсь использовать его в „Офелии“»[7]. Согласно записи от 31 марта, живописцу осталось только «нарисовать юбку… на что, я думаю, не потребуется больше одной субботы»[9].

Символизм картины

Картина известна благодаря детализированному изображению растительности реки и на речных берегах.

Фрагмент картины, показывающий с какой ботанической точностью изображены цветы из распавшегося венка Офелии Некоторые исследователи полагают, что в правом углу картины спрятано изображение черепа[10]

Цветы в реке — «причудливые гирлянды», которые сплела Офелия, также несут символическое значение: согласно языку цветов, лютики — символ неблагодарности или инфантилизма, плакучая ива, склонившаяся над девушкой, — символ отвергнутой любви, крапива обозначает боль, цветы маргариток около правой руки символизируют невинность[10]. Плакун-трава в правом верхнем углу картины — «персты покойников» Шекспира, или пурпурные цветы (англ. long purples) в другом переводе[11]. Шекспир, говоря об этом растении, подразумевал, вероятно, внешне схожее, но не родственное плакун-траве растение, — ятрышник мужской из семейства орхидных. Русское и латинское (оrchis (лат.) — яичко) названия этого растения объясняют строку Шекспира «That liberal shepherds give a grosser name» (в пер. М. Лозинского: «У вольных пастухов грубей их кличка»). Розы традиционно являются символом любви и красоты, кроме того, один из героев называет Офелию «роза мая»; ожерелье из фиалок знаменует верность; таволга в левом углу может выражать бессмысленность смерти Офелии; растущие на берегу незабудки — символ верности; алый и похожий на мак адонис, плавающий около правой руки, символизирует горе[10].

См. также

Примечания

Ссылки

wikiredia.ru

Офелия (картина Милле) — википедия фото

Сюжет

Офелия была возлюбленной принца Гамлета, но, узнав, что он убил её отца Полония, она помешалась рассудком и покончила с собой, утопившись в реке. Как говорят могильщики в пьесе, «смерть её темна. Когда бы не приказ от короля, лежать бы ей в земле неосвященной»[4]. Милле воспроизвёл сцену, которая описана Королевой, матерью Гамлета. Она рассказывает о произошедшем как о несчастном случае:

«  Где ива над водой растет, купаяВ воде листву сребристую, онаПришла туда в причудливых гирляндахИз лютика, крапивы и ромашки,И тех цветов, что грубо называетНарод, а девушки зовут перстамиПокойников. Она свои венкиПовесить думала на ветках ивы,Но ветвь сломилась. В плачущий потокС цветами бедная упала. Платье,Широко распустившись по воде,Её держало, как русалку[4]. » 

На картине Офелия изображена сразу после падения в реку, когда свои венки «повесить думала на ветках ивы». Она поёт горестные песни, наполовину погружённая в воду. Её поза — раскрытые руки и взгляд, устремлённый в небо, — вызывает ассоциации с распятием Христа, а также нередко интерпретировалась, как эротическая. Девушка медленно погружается в воду на фоне яркой, цветущей природы, на её лице нет ни паники, ни отчаяния[5]. И хотя смерть неизбежна, на картине время как будто замерло. Милле удалось мастерски запечатлеть мгновение, которое проходит между жизнью и смертью[5].

История создания

Считается, что пейзаж «Офелии» — квинтэссенция английской природы. Милле создал его у реки Хогсмилл, в графстве Суррей, проводя у мольберта по 11 часов в день[3]. Художник оставил полные юмора воспоминания об этом процессе:

В течение одиннадцати часов я сижу в костюме под зонтиком, отбрасывающим тень размером не больше, чем полпенни, с детской кружечкой для питья… Мне угрожает, с одной стороны, предписание предстать перед магистратом за вторжение на поля и повреждение посевов, с другой — вторжение на поле быка, когда будет собран урожай. Мне угрожает ветер, который может снести меня в воду и познакомить с впечатлениями тонувшей Офелии, а также возможность (впрочем, маловероятная) полного исчезновения по вине прожорливых мух. Мое несчастье усугубляют два лебедя, упорно разглядывающие меня как раз с того места, которое я хочу рисовать, истребляя по ходу дела всю водную растительность, до которой они только могут дотянуться[2].

Оригинальный текст (англ.)  

I sittailor-fashion under an umbrella throwing a shadow scarcely larger than a halfpenny for eleven hours, with a child's mug within reach to satisfy my thirst from the running stream beside me. I am threatened with a notice to appear before a magistrate for trespassing in a field and destroying the hay; likewise by the admission of a bull in the same field after the said hay be cut; am also in danger of being blown by the wind into the water, and becoming intimate with the feelings of Ophelia when that lady sank to muddy death, together with the (less likely) total disappearance, through the voracity of the flies. There are two swans who not a little add to my misery by persisting in watching me from the exact spot I wish to paint, occasionally destroying every water-weed within their reach.

Такая приверженность работе объясняется взглядами Милле, который ратовал за утверждение принципов прерафаэлитизма в искусстве. Одна из ключевых идей прерафаэлитов состояла в том, что природа должна изображаться максимально достоверно, поэтому даже цветы на картине выписаны с ботанической точностью[6]. Критик Джон Рёскин отмечал, что «это прекраснейший английский пейзаж; пронизанный скорбью»[7].

Образ Офелии художник писал в своей студии после создания пейзажа, что было необычно для тех времён. Пейзажи считались менее важной частью картины, поэтому оставлялись на потом[8]. Моделью стала девятнадцатилетняя Элизабет Сиддал, которую Милле заставлял по нескольку часов лежать в наполненной ванне. Несмотря на то, что ванна подогревалась при помощи ламп, была зима, поэтому Сиддал серьёзно простудилась. Её отец пригрозил художнику судом, если тот не возьмет на себя оплату врачебных услуг, и позднее Милле был выслан счёт от докторов на 50 фунтов[2][3]. Студия же сохранилась до настоящего времени и находится около Британского музея в Лондоне. В настоящее время там висит табличка, которая гласит, что в здании «было в 1848 году основано Братство прерафаэлитов». Сейчас внутри располагается юридическая контора, а место знаменитой ванны занимает копировальный аппарат[3].

Платье обошлось Милле в четыре фунта. В марте 1852 года он писал: «Сегодня я приобрёл по-настоящему роскошное старинное женское платье, украшенное цветочной вышивкой — и я собираюсь использовать его в „Офелии“»[7]. Согласно записи от 31 марта, живописцу осталось только «нарисовать юбку… на что, я думаю, не потребуется больше одной субботы»[9].

Символизм картины

Картина известна благодаря детализированному изображению растительности реки и на речных берегах.

  Фрагмент картины, показывающий с какой ботанической точностью изображены цветы из распавшегося венка Офелии   Некоторые исследователи полагают, что в правом углу картины спрятано изображение черепа[10]

Цветы в реке — «причудливые гирлянды», которые сплела Офелия, также несут символическое значение: согласно языку цветов, лютики — символ неблагодарности или инфантилизма, плакучая ива, склонившаяся над девушкой, — символ отвергнутой любви, крапива обозначает боль, цветы маргариток около правой руки символизируют невинность[10]. Плакун-трава в правом верхнем углу картины — «персты покойников» Шекспира, или пурпурные цветы (англ. long purples) в другом переводе[11]. Шекспир, говоря об этом растении, подразумевал, вероятно, внешне схожее, но не родственное плакун-траве растение, — ятрышник мужской из семейства орхидных. Русское и латинское (оrchis (лат.) — яичко) названия этого растения объясняют строку Шекспира «That liberal shepherds give a grosser name» (в пер. М. Лозинского: «У вольных пастухов грубей их кличка»). Розы традиционно являются символом любви и красоты, кроме того, один из героев называет Офелию «роза мая»; ожерелье из фиалок знаменует верность; таволга в левом углу может выражать бессмысленность смерти Офелии; растущие на берегу незабудки — символ верности; алый и похожий на мак адонис, плавающий около правой руки, символизирует горе[10].

См. также

Примечания

Ссылки

org-wikipediya.ru

Офелия (картина Милле) — Википедия (с комментариями)

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

К:Картины 1851 года

«Офелия» (англ. Ophelia) или «Смерть Офелии» — картина английского художника Джона Эверетта Милле, завершённая им в 1852 году[1]. В основе картины лежит сюжет из пьесы Шекспира «Гамлет». Это полотно, выставленное в Королевской Академии художеств в 1852 году, было далеко не сразу оценено современниками[2][3].

Сюжет

Офелия была возлюбленной принца Гамлета, но, узнав, что он убил её отца Полония, она помешалась рассудком и покончила с собой, утопившись в реке. Как говорят могильщики в пьесе, «смерть её темна. Когда бы не приказ от короля, лежать бы ей в земле неосвященной»[4]. Милле воспроизвёл сцену, которая описана Королевой, матерью Гамлета. Она рассказывает о произошедшем как о несчастном случае:

Где ива над водой растет, купаяВ воде листву сребристую, онаПришла туда в причудливых гирляндахИз лютика, крапивы и ромашки,И тех цветов, что грубо называетНарод, а девушки зовут перстамиПокойников. Она свои венкиПовесить думала на ветках ивы,Но ветвь сломилась. В плачущий потокС цветами бедная упала. Платье,Широко распустившись по воде,Её держало, как русалку[4].

На картине Офелия изображена сразу после падения в реку, когда свои венки «повесить думала на ветках ивы». Она поёт горестные песни, наполовину погружённая в воду. Её поза — раскрытые руки и взгляд, устремлённый в небо, — вызывает ассоциации с распятием Христа, а также нередко интерпретировалась, как эротическая. Девушка медленно погружается в воду на фоне яркой, цветущей природы, на её лице нет ни паники, ни отчаяния[5]. И хотя смерть неизбежна, на картине время как будто замерло. Милле удалось мастерски запечатлеть мгновение, которое проходит между жизнью и смертью[5].

История создания

Считается, что пейзаж «Офелии» — квинтэссенция английской природы. Милле создал его у реки Хогсмилл, в графстве Суррей, проводя у мольберта по 11 часов в день[3]. Художник оставил полные юмора воспоминания об этом процессе:

В течение одиннадцати часов я сижу в костюме под зонтиком, отбрасывающим тень размером не больше, чем полпенни, с детской кружечкой для питья… Мне угрожает, с одной стороны, предписание предстать перед магистратом за вторжение на поля и повреждение посевов, с другой — вторжение на поле быка, когда будет собран урожай. Мне угрожает ветер, который может снести меня в воду и познакомить с впечатлениями тонувшей Офелии, а также возможность (впрочем, маловероятная) полного исчезновения по вине прожорливых мух. Мое несчастье усугубляют два лебедя, упорно разглядывающие меня как раз с того места, которое я хочу рисовать, истребляя по ходу дела всю водную растительность, до которой они только могут дотянуться[2].

Оригинальный текст (англ.)  

I sittailor-fashion under an umbrella throwing a shadow scarcely larger than a halfpenny for eleven hours, with a child's mug within reach to satisfy my thirst from the running stream beside me. I am threatened with a notice to appear before a magistrate for trespassing in a field and destroying the hay; likewise by the admission of a bull in the same field after the said hay be cut; am also in danger of being blown by the wind into the water, and becoming intimate with the feelings of Ophelia when that lady sank to muddy death, together with the (less likely) total disappearance, through the voracity of the flies. There are two swans who not a little add to my misery by persisting in watching me from the exact spot I wish to paint, occasionally destroying every water-weed within their reach.

Такая приверженность работе объясняется взглядами Милле, который ратовал за утверждение принципов прерафаэлитизма в искусстве. Одна из ключевых идей прерафаэлитов состояла в том, что природа должна изображаться максимально достоверно, поэтому даже цветы на картине выписаны с ботанической точностью[6]. Критик Джон Рёскин отмечал, что «это прекраснейший английский пейзаж; пронизанный скорбью»[7].

Образ Офелии художник писал в своей студии после создания пейзажа, что было необычно для тех времён. Пейзажи считались менее важной частью картины, поэтому оставлялись на потом[8]. Моделью стала девятнадцатилетняя Элизабет Сиддал, которую Милле заставлял по нескольку часов лежать в наполненной ванне. Несмотря на то, что ванна подогревалась при помощи ламп, была зима, поэтому Сиддал серьёзно простудилась. Её отец пригрозил художнику судом, если тот не возьмет на себя оплату врачебных услуг, и позднее Милле был выслан счёт от докторов на 50 фунтов[2][3]. Студия же сохранилась до настоящего времени и находится около Британского музея в Лондоне. В настоящее время там висит табличка, которая гласит, что в здании «было в 1848 году основано Братство прерафаэлитов». Сейчас внутри располагается юридическая контора, а место знаменитой ванны занимает копировальный аппарат[3].

Платье обошлось Милле в четыре фунта. В марте 1852 года он писал: «Сегодня я приобрёл по-настоящему роскошное старинное женское платье, украшенное цветочной вышивкой — и я собираюсь использовать его в „Офелии“»[7]. Согласно записи от 31 марта, живописцу осталось только «нарисовать юбку… на что, я думаю, не потребуется больше одной субботы»[9].

Символизм картины

Картина известна благодаря детализированному изображению растительности реки и на речных берегах. Цветы в реке — «причудливые гирлянды», которые сплела Офелия, также несут символическое значение: согласно языку цветов, лютики — символ неблагодарности или инфантилизма, плакучая ива, склонившаяся над девушкой, — символ отвергнутой любви, крапива обозначает боль, цветы маргариток около правой руки символизируют невинность[10]. Плакун-трава в правом верхнем углу картины — «персты покойников» Шекспира, или пурпурные цветы (англ. long purples) в другом переводе[11]. Шекспир, говоря об этом растении, подразумевал, вероятно, внешне схожее, но не родственное плакун-траве растение, — ятрышник мужской из семейства орхидных. Русское и латинское (оrchis (лат.) — яичко) названия этого растения объясняют строку Шекспира «That liberal shepherds give a grosser name» (в пер. М. Лозинского: «У вольных пастухов грубей их кличка»). Розы традиционно являются символом любви и красоты, кроме того, один из героев называет Офелию «роза мая»; ожерелье из фиалок знаменует верность; таволга в левом углу может выражать бессмысленность смерти Офелии; растущие на берегу незабудки — символ верности; алый и похожий на мак адонис, плавающий около правой руки, символизирует горе[10].

См. также

Напишите отзыв о статье "Офелия (картина Милле)"

Примечания

  1. ↑ Милле, Джон // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  2. ↑ 1 2 3 Лоранс де Кар. Прерафаэлиты: модернизм по-английски / Пер. с англ. Ю. Эйделькинд. — М.: Астрель, 2003. — ISBN 5-17-008099-9.
  3. ↑ 1 2 3 4 Secher, Benjamin. [www.telegraph.co.uk/arts/main.jhtml?xml=/arts/2007/09/22/baophelia122.xml Десять вещей, которые вы не знали об «Офелии»] (англ.). Проверено 7 февраля 2008. [www.webcitation.org/64yiiyvhd Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  4. ↑ 1 2 Уильям Шекспир. [www.lib.ru/SHAKESPEARE/shks_hamlet20.txt «Гамлет, принц датский» (Пер.П.Гнедича)]. Библиотека Максима Мошкова. Проверено 28 июня 2008. [www.webcitation.org/66Ar5W7zh Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].
  5. ↑ 1 2 Adrienne Johnson. [www.victorianweb.org/painting/millais/paintings/johnson3.html Momentary Detail in Millais's Ophelia] (англ.). The Victorian Web (2004 год). Проверено 28 июня 2008. [www.webcitation.org/66Ar62WvF Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].
  6. ↑ [eur-lang.narod.ru/histart/xix/gallery2/prb.html Братство прерафаэлитов.]. Проверено 28 июня 2008. [www.webcitation.org/66Ar6ZsLQ Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].
  7. ↑ 1 2 [www.arbib.org/jcby/docs/PRB_ESSAY_HEATHCOTE.pdf Heathcote Williams. Jericho and the Pre-Raphaelites] (англ., PDF, 3 MB)
  8. ↑ [www.tate.org.uk/ophelia/working_studio.htm Painting in the Studio] (англ.). Галерея Тейт. Проверено 28 июня 2008. [www.webcitation.org/66Ar9P3LH Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].
  9. ↑ [www.tate.org.uk/ophelia/working_model.htm The Model] (англ.). Галерея Тейт. Проверено 28 июня 2008. [www.webcitation.org/66ArA6h3G Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].
  10. ↑ 1 2 3 [www.tate.org.uk/ophelia/subject_symbolism.htm Work In Focus: Millais's Ophelia. Subject & Meaning] (англ.). Галерея Тейт. Проверено 28 июня 2008. [www.webcitation.org/66ArBPLOJ Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].
  11. ↑ Уильям Шекспир. [www.lib.ru/SHAKESPEARE/hamlet3.txt «Трагедия о Гамлете, принце датском» (пер.К.Р.)]. Библиотека Максима Мошкова. Проверено 28 июня 2008. [www.webcitation.org/66ArCdiXq Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].

Ссылки

  • [www.tate.org.uk/servlet/ViewWork?workid=9506 «Офелия»] в базе данных Галереи Тейт (англ.)

Отрывок, характеризующий Офелия (картина Милле)

13 го июня Наполеону подали небольшую чистокровную арабскую лошадь, и он сел и поехал галопом к одному из мостов через Неман, непрестанно оглушаемый восторженными криками, которые он, очевидно, переносил только потому, что нельзя было запретить им криками этими выражать свою любовь к нему; но крики эти, сопутствующие ему везде, тяготили его и отвлекали его от военной заботы, охватившей его с того времени, как он присоединился к войску. Он проехал по одному из качавшихся на лодках мостов на ту сторону, круто повернул влево и галопом поехал по направлению к Ковно, предшествуемый замиравшими от счастия, восторженными гвардейскими конными егерями, расчищая дорогу по войскам, скакавшим впереди его. Подъехав к широкой реке Вилии, он остановился подле польского уланского полка, стоявшего на берегу. – Виват! – также восторженно кричали поляки, расстроивая фронт и давя друг друга, для того чтобы увидать его. Наполеон осмотрел реку, слез с лошади и сел на бревно, лежавшее на берегу. По бессловесному знаку ему подали трубу, он положил ее на спину подбежавшего счастливого пажа и стал смотреть на ту сторону. Потом он углубился в рассматриванье листа карты, разложенного между бревнами. Не поднимая головы, он сказал что то, и двое его адъютантов поскакали к польским уланам. – Что? Что он сказал? – слышалось в рядах польских улан, когда один адъютант подскакал к ним. Было приказано, отыскав брод, перейти на ту сторону. Польский уланский полковник, красивый старый человек, раскрасневшись и путаясь в словах от волнения, спросил у адъютанта, позволено ли ему будет переплыть с своими уланами реку, не отыскивая брода. Он с очевидным страхом за отказ, как мальчик, который просит позволения сесть на лошадь, просил, чтобы ему позволили переплыть реку в глазах императора. Адъютант сказал, что, вероятно, император не будет недоволен этим излишним усердием. Как только адъютант сказал это, старый усатый офицер с счастливым лицом и блестящими глазами, подняв кверху саблю, прокричал: «Виват! – и, скомандовав уланам следовать за собой, дал шпоры лошади и подскакал к реке. Он злобно толкнул замявшуюся под собой лошадь и бухнулся в воду, направляясь вглубь к быстрине течения. Сотни уланов поскакали за ним. Было холодно и жутко на середине и на быстрине теченья. Уланы цеплялись друг за друга, сваливались с лошадей, лошади некоторые тонули, тонули и люди, остальные старались плыть кто на седле, кто держась за гриву. Они старались плыть вперед на ту сторону и, несмотря на то, что за полверсты была переправа, гордились тем, что они плывут и тонут в этой реке под взглядами человека, сидевшего на бревне и даже не смотревшего на то, что они делали. Когда вернувшийся адъютант, выбрав удобную минуту, позволил себе обратить внимание императора на преданность поляков к его особе, маленький человек в сером сюртуке встал и, подозвав к себе Бертье, стал ходить с ним взад и вперед по берегу, отдавая ему приказания и изредка недовольно взглядывая на тонувших улан, развлекавших его внимание. Для него было не ново убеждение в том, что присутствие его на всех концах мира, от Африки до степей Московии, одинаково поражает и повергает людей в безумие самозабвения. Он велел подать себе лошадь и поехал в свою стоянку. Человек сорок улан потонуло в реке, несмотря на высланные на помощь лодки. Большинство прибилось назад к этому берегу. Полковник и несколько человек переплыли реку и с трудом вылезли на тот берег. Но как только они вылезли в обшлепнувшемся на них, стекающем ручьями мокром платье, они закричали: «Виват!», восторженно глядя на то место, где стоял Наполеон, но где его уже не было, и в ту минуту считали себя счастливыми. Ввечеру Наполеон между двумя распоряжениями – одно о том, чтобы как можно скорее доставить заготовленные фальшивые русские ассигнации для ввоза в Россию, и другое о том, чтобы расстрелять саксонца, в перехваченном письме которого найдены сведения о распоряжениях по французской армии, – сделал третье распоряжение – о причислении бросившегося без нужды в реку польского полковника к когорте чести (Legion d'honneur), которой Наполеон был главою. Qnos vult perdere – dementat. [Кого хочет погубить – лишит разума (лат.) ]

Русский император между тем более месяца уже жил в Вильне, делая смотры и маневры. Ничто не было готово для войны, которой все ожидали и для приготовления к которой император приехал из Петербурга. Общего плана действий не было. Колебания о том, какой план из всех тех, которые предлагались, должен быть принят, только еще более усилились после месячного пребывания императора в главной квартире. В трех армиях был в каждой отдельный главнокомандующий, но общего начальника над всеми армиями не было, и император не принимал на себя этого звания. Чем дольше жил император в Вильне, тем менее и менее готовились к войне, уставши ожидать ее. Все стремления людей, окружавших государя, казалось, были направлены только на то, чтобы заставлять государя, приятно проводя время, забыть о предстоящей войне. После многих балов и праздников у польских магнатов, у придворных и у самого государя, в июне месяце одному из польских генерал адъютантов государя пришла мысль дать обед и бал государю от лица его генерал адъютантов. Мысль эта радостно была принята всеми. Государь изъявил согласие. Генерал адъютанты собрали по подписке деньги. Особа, которая наиболее могла быть приятна государю, была приглашена быть хозяйкой бала. Граф Бенигсен, помещик Виленской губернии, предложил свой загородный дом для этого праздника, и 13 июня был назначен обед, бал, катанье на лодках и фейерверк в Закрете, загородном доме графа Бенигсена. В тот самый день, в который Наполеоном был отдан приказ о переходе через Неман и передовые войска его, оттеснив казаков, перешли через русскую границу, Александр проводил вечер на даче Бенигсена – на бале, даваемом генерал адъютантами. Был веселый, блестящий праздник; знатоки дела говорили, что редко собиралось в одном месте столько красавиц. Графиня Безухова в числе других русских дам, приехавших за государем из Петербурга в Вильну, была на этом бале, затемняя своей тяжелой, так называемой русской красотой утонченных польских дам. Она была замечена, и государь удостоил ее танца. Борис Друбецкой, en garcon (холостяком), как он говорил, оставив свою жену в Москве, был также на этом бале и, хотя не генерал адъютант, был участником на большую сумму в подписке для бала. Борис теперь был богатый человек, далеко ушедший в почестях, уже не искавший покровительства, а на ровной ноге стоявший с высшими из своих сверстников. В двенадцать часов ночи еще танцевали. Элен, не имевшая достойного кавалера, сама предложила мазурку Борису. Они сидели в третьей паре. Борис, хладнокровно поглядывая на блестящие обнаженные плечи Элен, выступавшие из темного газового с золотом платья, рассказывал про старых знакомых и вместе с тем, незаметно для самого себя и для других, ни на секунду не переставал наблюдать государя, находившегося в той же зале. Государь не танцевал; он стоял в дверях и останавливал то тех, то других теми ласковыми словами, которые он один только умел говорить. При начале мазурки Борис видел, что генерал адъютант Балашев, одно из ближайших лиц к государю, подошел к нему и непридворно остановился близко от государя, говорившего с польской дамой. Поговорив с дамой, государь взглянул вопросительно и, видно, поняв, что Балашев поступил так только потому, что на то были важные причины, слегка кивнул даме и обратился к Балашеву. Только что Балашев начал говорить, как удивление выразилось на лице государя. Он взял под руку Балашева и пошел с ним через залу, бессознательно для себя расчищая с обеих сторон сажени на три широкую дорогу сторонившихся перед ним. Борис заметил взволнованное лицо Аракчеева, в то время как государь пошел с Балашевым. Аракчеев, исподлобья глядя на государя и посапывая красным носом, выдвинулся из толпы, как бы ожидая, что государь обратится к нему. (Борис понял, что Аракчеев завидует Балашеву и недоволен тем, что какая то, очевидно, важная, новость не через него передана государю.) Но государь с Балашевым прошли, не замечая Аракчеева, через выходную дверь в освещенный сад. Аракчеев, придерживая шпагу и злобно оглядываясь вокруг себя, прошел шагах в двадцати за ними. Пока Борис продолжал делать фигуры мазурки, его не переставала мучить мысль о том, какую новость привез Балашев и каким бы образом узнать ее прежде других.

wiki-org.ru

Офелия (картина Милле) — Википедия (с комментариями)

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

К:Картины 1851 года

«Офелия» (англ. Ophelia) или «Смерть Офелии» — картина английского художника Джона Эверетта Милле, завершённая им в 1852 году[1]. В основе картины лежит сюжет из пьесы Шекспира «Гамлет». Это полотно, выставленное в Королевской Академии художеств в 1852 году, было далеко не сразу оценено современниками[2][3].

Сюжет

Офелия была возлюбленной принца Гамлета, но, узнав, что он убил её отца Полония, она помешалась рассудком и покончила с собой, утопившись в реке. Как говорят могильщики в пьесе, «смерть её темна. Когда бы не приказ от короля, лежать бы ей в земле неосвященной»[4]. Милле воспроизвёл сцену, которая описана Королевой, матерью Гамлета. Она рассказывает о произошедшем как о несчастном случае:

« Где ива над водой растет, купаяВ воде листву сребристую, онаПришла туда в причудливых гирляндахИз лютика, крапивы и ромашки,И тех цветов, что грубо называетНарод, а девушки зовут перстамиПокойников. Она свои венкиПовесить думала на ветках ивы,Но ветвь сломилась. В плачущий потокС цветами бедная упала. Платье,Широко распустившись по воде,Её держало, как русалку[4]. »

На картине Офелия изображена сразу после падения в реку, когда свои венки «повесить думала на ветках ивы». Она поёт горестные песни, наполовину погружённая в воду. Её поза — раскрытые руки и взгляд, устремлённый в небо, — вызывает ассоциации с распятием Христа, а также нередко интерпретировалась, как эротическая. Девушка медленно погружается в воду на фоне яркой, цветущей природы, на её лице нет ни паники, ни отчаяния[5]. И хотя смерть неизбежна, на картине время как будто замерло. Милле удалось мастерски запечатлеть мгновение, которое проходит между жизнью и смертью[5].

История создания

Считается, что пейзаж «Офелии» — квинтэссенция английской природы. Милле создал его у реки Хогсмилл, в графстве Суррей, проводя у мольберта по 11 часов в день[3]. Художник оставил полные юмора воспоминания об этом процессе:

В течение одиннадцати часов я сижу в костюме под зонтиком, отбрасывающим тень размером не больше, чем полпенни, с детской кружечкой для питья… Мне угрожает, с одной стороны, предписание предстать перед магистратом за вторжение на поля и повреждение посевов, с другой — вторжение на поле быка, когда будет собран урожай. Мне угрожает ветер, который может снести меня в воду и познакомить с впечатлениями тонувшей Офелии, а также возможность (впрочем, маловероятная) полного исчезновения по вине прожорливых мух. Мое несчастье усугубляют два лебедя, упорно разглядывающие меня как раз с того места, которое я хочу рисовать, истребляя по ходу дела всю водную растительность, до которой они только могут дотянуться[2].

Оригинальный текст (англ.)  

I sittailor-fashion under an umbrella throwing a shadow scarcely larger than a halfpenny for eleven hours, with a child's mug within reach to satisfy my thirst from the running stream beside me. I am threatened with a notice to appear before a magistrate for trespassing in a field and destroying the hay; likewise by the admission of a bull in the same field after the said hay be cut; am also in danger of being blown by the wind into the water, and becoming intimate with the feelings of Ophelia when that lady sank to muddy death, together with the (less likely) total disappearance, through the voracity of the flies. There are two swans who not a little add to my misery by persisting in watching me from the exact spot I wish to paint, occasionally destroying every water-weed within their reach.

Такая приверженность работе объясняется взглядами Милле, который ратовал за утверждение принципов прерафаэлитизма в искусстве. Одна из ключевых идей прерафаэлитов состояла в том, что природа должна изображаться максимально достоверно, поэтому даже цветы на картине выписаны с ботанической точностью[6]. Критик Джон Рёскин отмечал, что «это прекраснейший английский пейзаж; пронизанный скорбью»[7].

Образ Офелии художник писал в своей студии после создания пейзажа, что было необычно для тех времён. Пейзажи считались менее важной частью картины, поэтому оставлялись на потом[8]. Моделью стала девятнадцатилетняя Элизабет Сиддал, которую Милле заставлял по нескольку часов лежать в наполненной ванне. Несмотря на то, что ванна подогревалась при помощи ламп, была зима, поэтому Сиддал серьёзно простудилась. Её отец пригрозил художнику судом, если тот не возьмет на себя оплату врачебных услуг, и позднее Милле был выслан счёт от докторов на 50 фунтов[2][3]. Студия же сохранилась до настоящего времени и находится около Британского музея в Лондоне. В настоящее время там висит табличка, которая гласит, что в здании «было в 1848 году основано Братство прерафаэлитов». Сейчас внутри располагается юридическая контора, а место знаменитой ванны занимает копировальный аппарат[3].

Платье обошлось Милле в четыре фунта. В марте 1852 года он писал: «Сегодня я приобрёл по-настоящему роскошное старинное женское платье, украшенное цветочной вышивкой — и я собираюсь использовать его в „Офелии“»[7]. Согласно записи от 31 марта, живописцу осталось только «нарисовать юбку… на что, я думаю, не потребуется больше одной субботы»[9].

Символизм картины

Картина известна благодаря детализированному изображению растительности реки и на речных берегах.

Файл:Ophelia by Millais.jpg

Фрагмент картины, показывающий с какой ботанической точностью изображены цветы из распавшегося венка Офелии

Цветы в реке — «причудливые гирлянды», которые сплела Офелия, также несут символическое значение: согласно языку цветов, лютики — символ неблагодарности или инфантилизма, плакучая ива, склонившаяся над девушкой, — символ отвергнутой любви, крапива обозначает боль, цветы маргариток около правой руки символизируют невинность[10]. Плакун-трава в правом верхнем углу картины — «персты покойников» Шекспира, или пурпурные цветы (англ. long purples) в другом переводе[11]. Шекспир, говоря об этом растении, подразумевал, вероятно, внешне схожее, но не родственное плакун-траве растение, — ятрышник мужской из семейства орхидных. Русское и латинское (оrchis (лат.) — яичко) названия этого растения объясняют строку Шекспира «That liberal shepherds give a grosser name» (в пер. М. Лозинского: «У вольных пастухов грубей их кличка»). Розы традиционно являются символом любви и красоты, кроме того, один из героев называет Офелию «роза мая»; ожерелье из фиалок знаменует верность; таволга в левом углу может выражать бессмысленность смерти Офелии; растущие на берегу незабудки — символ верности; алый и похожий на мак адонис, плавающий около правой руки, символизирует горе[10].

См. также

Напишите отзыв о статье "Офелия (картина Милле)"

Примечания

  1. ↑ Милле, Джон // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона : в 86 т. (82 т. и 4 доп.). — СПб., 1890—1907.
  2. ↑ 1 2 3 Лоранс де Кар. Прерафаэлиты: модернизм по-английски / Пер. с англ. Ю. Эйделькинд. — М.: Астрель, 2003. — ISBN 5-17-008099-9.
  3. ↑ 1 2 3 4 Secher, Benjamin. [http://www.telegraph.co.uk/arts/main.jhtml?xml=/arts/2007/09/22/baophelia122.xml Десять вещей, которые вы не знали об «Офелии»] (англ.). Проверено 7 февраля 2008. [http://www.webcitation.org/64yiiyvhd Архивировано из первоисточника 26 января 2012].
  4. ↑ 1 2 Уильям Шекспир. [http://www.lib.ru/SHAKESPEARE/shks_hamlet20.txt «Гамлет, принц датский» (Пер.П.Гнедича)]. Библиотека Максима Мошкова. Проверено 28 июня 2008. [http://www.webcitation.org/66Ar5W7zh Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].
  5. ↑ 1 2 Adrienne Johnson. [http://www.victorianweb.org/painting/millais/paintings/johnson3.html Momentary Detail in Millais's Ophelia] (англ.). The Victorian Web (2004 год). Проверено 28 июня 2008. [http://www.webcitation.org/66Ar62WvF Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].
  6. ↑ [http://eur-lang.narod.ru/histart/xix/gallery2/prb.html Братство прерафаэлитов.]. Проверено 28 июня 2008. [http://www.webcitation.org/66Ar6ZsLQ Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].
  7. ↑ 1 2 [http://www.arbib.org/jcby/docs/PRB_ESSAY_HEATHCOTE.pdf Heathcote Williams. Jericho and the Pre-Raphaelites] (англ., PDF, 3 MB)
  8. ↑ [http://www.tate.org.uk/ophelia/working_studio.htm Painting in the Studio] (англ.). Галерея Тейт. Проверено 28 июня 2008. [http://www.webcitation.org/66Ar9P3LH Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].
  9. ↑ [http://www.tate.org.uk/ophelia/working_model.htm The Model] (англ.). Галерея Тейт. Проверено 28 июня 2008. [http://www.webcitation.org/66ArA6h3G Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].
  10. ↑ 1 2 3 [http://www.tate.org.uk/ophelia/subject_symbolism.htm Work In Focus: Millais's Ophelia. Subject & Meaning] (англ.). Галерея Тейт. Проверено 28 июня 2008. [http://www.webcitation.org/66ArBPLOJ Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].
  11. ↑ Уильям Шекспир. [http://www.lib.ru/SHAKESPEARE/hamlet3.txt «Трагедия о Гамлете, принце датском» (пер.К.Р.)]. Библиотека Максима Мошкова. Проверено 28 июня 2008. [http://www.webcitation.org/66ArCdiXq Архивировано из первоисточника 15 марта 2012].

Ссылки

  • [http://www.tate.org.uk/servlet/ViewWork?workid=9506 «Офелия»] в базе данных Галереи Тейт (англ.)

Отрывок, характеризующий Офелия (картина Милле)

– Вот тогда-то мама и услышала о Венеции... Отец часами рассказывал ей о свободе и красоте этого города, о его дворцах и каналах, о тайных садах и огромных библиотеках, о мостах и гондолах, и многом-многом другом. И моя впечатлительная мать, ещё даже не увидев этого чудо-города, всем сердцем полюбила его... Она не могла дождаться, чтобы увидеть этот город своими собственными глазами! И очень скоро её мечта сбылась... Отец привёз её в великолепный дворец, полный верных и молчаливых слуг, от которых не нужно было скрываться. И, начиная с этого дня, мама могла часами заниматься своим любимым делом, не боясь оказаться не понятой или, что ещё хуже – оскорблённой. Её жизнь стала приятной и защищённой. Они были по-настоящему счастливой супружеской парой, у которой ровно через год родилась девочка. Они назвали её Изидорой... Это была я. Я была очень счастливым ребёнком. И, насколько я себя помню, мир всегда казался мне прекрасным... Я росла, окружённая теплом и лаской, среди добрых и внимательных, очень любивших меня людей. Мама вскоре заметила, что у меня проявляется мощный Дар, намного сильнее, чем у неё самой. Она начала меня учить всему, что умела сама, и чему научила её бабушка. А позже в моё «ведьмино» воспитание включился и отец. Я рассказываю всё это, милые, не потому, что желаю поведать вам историю своей счастливой жизни, а чтобы вы глубже поняли то, что последует чуть позже... Иначе вы не почувствуете весь ужас и боль того, что мне и моей семье пришлось пережить. Когда мне исполнилось семнадцать, молва обо мне вышла далеко за границы родного города, и от желающих услышать свою судьбу не было отбоя. Я очень уставала. Какой бы одарённой я не была, но каждодневные нагрузки изматывали, и по вечерам я буквально валилась с ног... Отец всегда возражал против такого «насилия», но мама (сама когда-то не смогшая в полную силу использовать свой дар), считала, что я нахожусь в полном порядке, и что должна честно отрабатывать свой талант. Так прошло много лет. У меня давно уже была своя личная жизнь и своя чудесная, любимая семья. Мой муж был учёным человеком, звали его Джироламо. Думаю, мы были предназначены друг другу, так как с самой первой встречи, которая произошла в нашем доме, мы больше почти что не расставались... Он пришёл к нам за какой-то книгой, рекомендованной моим отцом. В то утро я сидела в библиотеке и по своему обычаю, изучала чей-то очередной труд. Джироламо вошёл внезапно, и, увидев там меня, полностью опешил... Его смущение было таким искренним и милым, что заставило меня рассмеяться. Он был высоким и сильным кареглазым брюнетом, который в тот момент краснел, как девушка, впервые встретившая своего жениха... И я тут же поняла – это моя судьба. Вскоре мы поженились, и уже никогда больше не расставались. Он был чудесным мужем, ласковым и нежным, и очень добрым. А когда родилась наша маленькая дочь – стал таким же любящим и заботливым отцом. Так прошли, очень счастливые и безоблачные десять лет. Наша милая дочурка Анна росла весёлой, живой, и очень смышлёной. И уже в её ранние десять лет, у неё тоже, как и у меня, стал потихонечку проявляться Дар... Жизнь была светлой и прекрасной. И казалось, не было ничего, что могло бы омрачить бедой наше мирное существование. Но я боялась... Уже почти целый год, каждую ночь мне снились кошмары – жуткие образы замученных людей и горящих костров. Это повторялось, повторялось, повторялось... сводя меня с ума. Но больше всего меня пугал образ странного человека, который приходил в мои сны постоянно, и, не говоря ни слова, лишь пожирал меня горящим взором своих глубоких чёрных глаз... Он был пугающим и очень опасным. И вот однажды оно пришло... На чистом небосводе моей любимой Венеции начали собираться чёрные тучи... Тревожные слухи, нарастая, бродили по городу. Люди шептались об ужасах инквизиции и, леденящих душу, живых человеческих кострах... Испания уже давно полыхала, выжигая чистые людские души «огнём и мечом», именем Христа... А за Испанией уже загоралась и вся Европа... Я не была верующей, и никогда не считала Христа Богом. Но он был чудесным Ведуном, самым сильным из всех живущих. И у него была удивительно чистая и высокая душа. А то, что творила церковь, убивая «во славу Христа», было страшным и непростительным преступлением. Глаза Изидоры стали тёмными и глубокими, как золотая ночь. Видимо всё приятное, что подарила ей земная жизнь, на этом заканчивалось и начиналось другое, страшное и тёмное, о чём нам скоро предстояло узнать... У меня вдруг резко «засосало под ложечкой» и стало тяжело дышать. Стелла тоже стояла притихшая – не спрашивала своих обычных вопросов, а просто очень внимательно внимала тому, о чём говорила нам Изидора. – Моя любимая Венеция восстала. Люди возмущённо роптали на улицах, собирались на площадях, никто не желал смиряться. Всегда свободный и гордый город не захотел принимать священников под своё крыло. И тогда Рим, видя, что Венеция не собирается перед ним склоняться, решил предпринять серьёзный шаг – послал в Венецию своего лучшего инквизитора, сумасшедшего кардинала, который являлся самым ярым фанатиком, настоящим «отцом инквизиции», и с которым не считаться было никак нельзя... Он был «правой рукой» римского Папы, и звали его Джованни Пиетро Караффа... Мне тогда было тридцать шесть лет... (Когда я начала по-своему просматривать историю Изидоры, показавшуюся мне достаточно интересной, чтобы о ней написать, меня очень обрадовала одна деталь, – имя Пьетро Караффы показалось знакомым, и я решила поискать его среди «исторически-важных» личностей. И какова же была моя радость, когда я нашла его тут же!.. Караффа оказался подлинной исторической фигурой, он был настоящим «отцом инквизиции», который позже, став уже Папой Римским (Paul IV), предал огню лучшую половину Европы. О жизни Изидоры я, к сожалению, нашла всего лишь одну строчку... В биографии Караффы есть однострочное упоминание о деле «Венецианской Ведьмы», которая считалась самой красивой женщиной тогдашней Европы... Но, к сожалению, это было всё, что могло соответствовать сегодняшней истории). Изидора надолго замолчала... Её чудесные золотые глаза светились такой глубокой печалью, что во мне буквально «завыла» чёрная тоска... Эта дивная женщина до сих пор хранила в себе жуткую, нечеловеческую боль, которую кто-то очень злой когда-то заставил её пережить. И мне стало вдруг страшно, что именно теперь, в самом интересном месте, она остановится, и мы никогда так и не узнаем, что же случилось с ней дальше! Но удивительная рассказчица и не думала останавливаться. Просто были видимо какие-то моменты, которые всё ещё стоили ей слишком много сил, чтобы через них переступить... И тогда, защищаясь, её истерзанная душа намертво закрывалась, не желая впускать никого и не разрешая вспоминать ничего «вслух»... боясь пробудить спящую внутри жгучую, запредельную боль. Но видимо, будучи достаточно сильной, чтобы побороть любую печаль, Изидора снова собравшись, тихо продолжала: – Я впервые его увидела, когда спокойно прогуливалась на набережной, заговаривая о новых книгах с хорошо знакомыми мне торговцами, многие из которых уже давно были моими добрыми друзьями. День был очень приятным, светлым и солнечным, и никакая беда, казалось, не должна была явиться посередине такого чудесного дня... Но так думала я. А моя злая судьба приготовила совершенно другое... Спокойно беседуя с Франческо Вальгризи, книги которые он издавал, обожала вся тогдашняя Европа, я вдруг почувствовала сильнейший удар в сердце, и на мгновение перестала дышать... Это было очень неожиданно, но, имея в виду мой долголетний опыт, я никоим образом не могла, не имела права такое пропустить!.. Я удивлённо обернулась – прямо в упор, на меня смотрели глубокие горящие глаза. И я их сразу узнала!.. Эти глаза мучили меня столько ночей, заставляя вскакивать во сне, обливаясь холодным потом!.. Это был гость из моих кошмаров. Непредсказуемый и страшный. Человек был худым и высоким, но выглядел очень подтянутым и сильным. Его тонкое аскетическое лицо обрамляли, сильно тронутые сединой, густые чёрные волосы и аккуратная, коротко стриженная борода. Алая кардинальская сутана делала его чужим и очень опасным... Вокруг его гибкого тела вилось странное золотисто-красное облако, которое видела только я. И если бы он не являлся верным вассалом церкви, я бы подумала, что передо мной стоит Колдун... Вся его фигура и горящий ненавистью взгляд выражали бешенство. И я почему-то сразу поняла – это и был знаменитый Караффа...

o-ili-v.ru

Офелия (картина Милле) — википедия орг

Сюжет

Офелия была возлюбленной принца Гамлета, но, узнав, что он убил её отца Полония, она помешалась рассудком и покончила с собой, утопившись в реке. Как говорят могильщики в пьесе, «смерть её темна. Когда бы не приказ от короля, лежать бы ей в земле неосвященной»[4]. Милле воспроизвёл сцену, которая описана Королевой, матерью Гамлета. Она рассказывает о произошедшем как о несчастном случае:

«  Где ива над водой растет, купаяВ воде листву сребристую, онаПришла туда в причудливых гирляндахИз лютика, крапивы и ромашки,И тех цветов, что грубо называетНарод, а девушки зовут перстамиПокойников. Она свои венкиПовесить думала на ветках ивы,Но ветвь сломилась. В плачущий потокС цветами бедная упала. Платье,Широко распустившись по воде,Её держало, как русалку[4]. » 

На картине Офелия изображена сразу после падения в реку, когда свои венки «повесить думала на ветках ивы». Она поёт горестные песни, наполовину погружённая в воду. Её поза — раскрытые руки и взгляд, устремлённый в небо, — вызывает ассоциации с распятием Христа, а также нередко интерпретировалась, как эротическая. Девушка медленно погружается в воду на фоне яркой, цветущей природы, на её лице нет ни паники, ни отчаяния[5]. И хотя смерть неизбежна, на картине время как будто замерло. Милле удалось мастерски запечатлеть мгновение, которое проходит между жизнью и смертью[5].

История создания

Считается, что пейзаж «Офелии» — квинтэссенция английской природы. Милле создал его у реки Хогсмилл, в графстве Суррей, проводя у мольберта по 11 часов в день[3]. Художник оставил полные юмора воспоминания об этом процессе:

В течение одиннадцати часов я сижу в костюме под зонтиком, отбрасывающим тень размером не больше, чем полпенни, с детской кружечкой для питья… Мне угрожает, с одной стороны, предписание предстать перед магистратом за вторжение на поля и повреждение посевов, с другой — вторжение на поле быка, когда будет собран урожай. Мне угрожает ветер, который может снести меня в воду и познакомить с впечатлениями тонувшей Офелии, а также возможность (впрочем, маловероятная) полного исчезновения по вине прожорливых мух. Мое несчастье усугубляют два лебедя, упорно разглядывающие меня как раз с того места, которое я хочу рисовать, истребляя по ходу дела всю водную растительность, до которой они только могут дотянуться[2].

Оригинальный текст (англ.)  

I sittailor-fashion under an umbrella throwing a shadow scarcely larger than a halfpenny for eleven hours, with a child's mug within reach to satisfy my thirst from the running stream beside me. I am threatened with a notice to appear before a magistrate for trespassing in a field and destroying the hay; likewise by the admission of a bull in the same field after the said hay be cut; am also in danger of being blown by the wind into the water, and becoming intimate with the feelings of Ophelia when that lady sank to muddy death, together with the (less likely) total disappearance, through the voracity of the flies. There are two swans who not a little add to my misery by persisting in watching me from the exact spot I wish to paint, occasionally destroying every water-weed within their reach.

Такая приверженность работе объясняется взглядами Милле, который ратовал за утверждение принципов прерафаэлитизма в искусстве. Одна из ключевых идей прерафаэлитов состояла в том, что природа должна изображаться максимально достоверно, поэтому даже цветы на картине выписаны с ботанической точностью[6]. Критик Джон Рёскин отмечал, что «это прекраснейший английский пейзаж; пронизанный скорбью»[7].

Образ Офелии художник писал в своей студии после создания пейзажа, что было необычно для тех времён. Пейзажи считались менее важной частью картины, поэтому оставлялись на потом[8]. Моделью стала девятнадцатилетняя Элизабет Сиддал, которую Милле заставлял по нескольку часов лежать в наполненной ванне. Несмотря на то, что ванна подогревалась при помощи ламп, была зима, поэтому Сиддал серьёзно простудилась. Её отец пригрозил художнику судом, если тот не возьмет на себя оплату врачебных услуг, и позднее Милле был выслан счёт от докторов на 50 фунтов[2][3]. Студия же сохранилась до настоящего времени и находится около Британского музея в Лондоне. В настоящее время там висит табличка, которая гласит, что в здании «было в 1848 году основано Братство прерафаэлитов». Сейчас внутри располагается юридическая контора, а место знаменитой ванны занимает копировальный аппарат[3].

Платье обошлось Милле в четыре фунта. В марте 1852 года он писал: «Сегодня я приобрёл по-настоящему роскошное старинное женское платье, украшенное цветочной вышивкой — и я собираюсь использовать его в „Офелии“»[7]. Согласно записи от 31 марта, живописцу осталось только «нарисовать юбку… на что, я думаю, не потребуется больше одной субботы»[9].

Символизм картины

Картина известна благодаря детализированному изображению растительности реки и на речных берегах.

  Фрагмент картины, показывающий с какой ботанической точностью изображены цветы из распавшегося венка Офелии   Некоторые исследователи полагают, что в правом углу картины спрятано изображение черепа[10]

Цветы в реке — «причудливые гирлянды», которые сплела Офелия, также несут символическое значение: согласно языку цветов, лютики — символ неблагодарности или инфантилизма, плакучая ива, склонившаяся над девушкой, — символ отвергнутой любви, крапива обозначает боль, цветы маргариток около правой руки символизируют невинность[10]. Плакун-трава в правом верхнем углу картины — «персты покойников» Шекспира, или пурпурные цветы (англ. long purples) в другом переводе[11]. Шекспир, говоря об этом растении, подразумевал, вероятно, внешне схожее, но не родственное плакун-траве растение, — ятрышник мужской из семейства орхидных. Русское и латинское (оrchis (лат.) — яичко) названия этого растения объясняют строку Шекспира «That liberal shepherds give a grosser name» (в пер. М. Лозинского: «У вольных пастухов грубей их кличка»). Розы традиционно являются символом любви и красоты, кроме того, один из героев называет Офелию «роза мая»; ожерелье из фиалок знаменует верность; таволга в левом углу может выражать бессмысленность смерти Офелии; растущие на берегу незабудки — символ верности; алый и похожий на мак адонис, плавающий около правой руки, символизирует горе[10].

См. также

Примечания

Ссылки

www-wikipediya.ru

Офелия (картина Милле) — Википедия РУ

Сюжет

Офелия была возлюбленной принца Гамлета, но, узнав, что он убил её отца Полония, она помешалась рассудком и покончила с собой, утопившись в реке. Как говорят могильщики в пьесе, «смерть её темна. Когда бы не приказ от короля, лежать бы ей в земле неосвященной»[4]. Милле воспроизвёл сцену, которая описана Королевой, матерью Гамлета. Она рассказывает о произошедшем как о несчастном случае:

«  Где ива над водой растет, купаяВ воде листву сребристую, онаПришла туда в причудливых гирляндахИз лютика, крапивы и ромашки,И тех цветов, что грубо называетНарод, а девушки зовут перстамиПокойников. Она свои венкиПовесить думала на ветках ивы,Но ветвь сломилась. В плачущий потокС цветами бедная упала. Платье,Широко распустившись по воде,Её держало, как русалку[4]. » 

На картине Офелия изображена сразу после падения в реку, когда свои венки «повесить думала на ветках ивы». Она поёт горестные песни, наполовину погружённая в воду. Её поза — раскрытые руки и взгляд, устремлённый в небо, — вызывает ассоциации с распятием Христа, а также нередко интерпретировалась, как эротическая. Девушка медленно погружается в воду на фоне яркой, цветущей природы, на её лице нет ни паники, ни отчаяния[5]. И хотя смерть неизбежна, на картине время как будто замерло. Милле удалось мастерски запечатлеть мгновение, которое проходит между жизнью и смертью[5].

История создания

Считается, что пейзаж «Офелии» — квинтэссенция английской природы. Милле создал его у реки Хогсмилл, в графстве Суррей, проводя у мольберта по 11 часов в день[3]. Художник оставил полные юмора воспоминания об этом процессе:

В течение одиннадцати часов я сижу в костюме под зонтиком, отбрасывающим тень размером не больше, чем полпенни, с детской кружечкой для питья… Мне угрожает, с одной стороны, предписание предстать перед магистратом за вторжение на поля и повреждение посевов, с другой — вторжение на поле быка, когда будет собран урожай. Мне угрожает ветер, который может снести меня в воду и познакомить с впечатлениями тонувшей Офелии, а также возможность (впрочем, маловероятная) полного исчезновения по вине прожорливых мух. Мое несчастье усугубляют два лебедя, упорно разглядывающие меня как раз с того места, которое я хочу рисовать, истребляя по ходу дела всю водную растительность, до которой они только могут дотянуться[2].

Оригинальный текст (англ.)  

I sittailor-fashion under an umbrella throwing a shadow scarcely larger than a halfpenny for eleven hours, with a child's mug within reach to satisfy my thirst from the running stream beside me. I am threatened with a notice to appear before a magistrate for trespassing in a field and destroying the hay; likewise by the admission of a bull in the same field after the said hay be cut; am also in danger of being blown by the wind into the water, and becoming intimate with the feelings of Ophelia when that lady sank to muddy death, together with the (less likely) total disappearance, through the voracity of the flies. There are two swans who not a little add to my misery by persisting in watching me from the exact spot I wish to paint, occasionally destroying every water-weed within their reach.

Такая приверженность работе объясняется взглядами Милле, который ратовал за утверждение принципов прерафаэлитизма в искусстве. Одна из ключевых идей прерафаэлитов состояла в том, что природа должна изображаться максимально достоверно, поэтому даже цветы на картине выписаны с ботанической точностью[6]. Критик Джон Рёскин отмечал, что «это прекраснейший английский пейзаж; пронизанный скорбью»[7].

Образ Офелии художник писал в своей студии после создания пейзажа, что было необычно для тех времён. Пейзажи считались менее важной частью картины, поэтому оставлялись на потом[8]. Моделью стала девятнадцатилетняя Элизабет Сиддал, которую Милле заставлял по нескольку часов лежать в наполненной ванне. Несмотря на то, что ванна подогревалась при помощи ламп, была зима, поэтому Сиддал серьёзно простудилась. Её отец пригрозил художнику судом, если тот не возьмет на себя оплату врачебных услуг, и позднее Милле был выслан счёт от докторов на 50 фунтов[2][3]. Студия же сохранилась до настоящего времени и находится около Британского музея в Лондоне. В настоящее время там висит табличка, которая гласит, что в здании «было в 1848 году основано Братство прерафаэлитов». Сейчас внутри располагается юридическая контора, а место знаменитой ванны занимает копировальный аппарат[3].

Платье обошлось Милле в четыре фунта. В марте 1852 года он писал: «Сегодня я приобрёл по-настоящему роскошное старинное женское платье, украшенное цветочной вышивкой — и я собираюсь использовать его в „Офелии“»[7]. Согласно записи от 31 марта, живописцу осталось только «нарисовать юбку… на что, я думаю, не потребуется больше одной субботы»[9].

Символизм картины

Картина известна благодаря детализированному изображению растительности реки и на речных берегах.

  Фрагмент картины, показывающий с какой ботанической точностью изображены цветы из распавшегося венка Офелии   Некоторые исследователи полагают, что в правом углу картины спрятано изображение черепа[10]

Цветы в реке — «причудливые гирлянды», которые сплела Офелия, также несут символическое значение: согласно языку цветов, лютики — символ неблагодарности или инфантилизма, плакучая ива, склонившаяся над девушкой, — символ отвергнутой любви, крапива обозначает боль, цветы маргариток около правой руки символизируют невинность[10]. Плакун-трава в правом верхнем углу картины — «персты покойников» Шекспира, или пурпурные цветы (англ. long purples) в другом переводе[11]. Шекспир, говоря об этом растении, подразумевал, вероятно, внешне схожее, но не родственное плакун-траве растение, — ятрышник мужской из семейства орхидных. Русское и латинское (оrchis (лат.) — яичко) названия этого растения объясняют строку Шекспира «That liberal shepherds give a grosser name» (в пер. М. Лозинского: «У вольных пастухов грубей их кличка»). Розы традиционно являются символом любви и красоты, кроме того, один из героев называет Офелию «роза мая»; ожерелье из фиалок знаменует верность; таволга в левом углу может выражать бессмысленность смерти Офелии; растущие на берегу незабудки — символ верности; алый и похожий на мак адонис, плавающий около правой руки, символизирует горе[10].

См. также

Примечания

Ссылки

http-wikipediya.ru


Смотрите также