Гейне "Путевые картины" (стр. 1 из 5). Путевые картины


Вопрос №14. Путевые картины

Вопрос №14. Композиция, проблематика, художественное новаторство Г. Гейне в «Путевых картинах»

Христиан Иоганн Генрих Гейне. Гейне считается последним поэтом «романтической эпохи» и одновременно её главой. Он сделал разговорный язык способным к лирике, поднял путевые заметки до художественной формы и придал ранее не знакомую элегантную лёгкость немецкому языку.

Родился 13 декабря1797 годав семье обедневшего еврейского купца вДюссельдорфе, торговавшего тканью. Кроме него в семье росли ещё трое детей. Первоначальное воспитание Генрих получил в местном католическом лицее, где ему была привита любовь к пышности католического богослужения. Воспитанием сына серьезно занималась мать. Образованная и мудрая женщина, она хотела обеспечить Генриху хорошее образование.

За три года, проведенные у дяди Соломона Гейне, он влюбился в свою кузину Амалию, дочь дяди Соломона. Любовь осталась безответной, и все переживания Генриха нашли выход в его стихах — особенно хорошо это видно в «Книге песен».

В 1819 г. Гейне поступает в Боннский университет, затем продолжает свое образование в Гёттингенском и Берлинском университетах. Литература и история интересуют студента Гейне гораздо больше, чем юридические науки. С увлечением он слушает в Бонне блестящие лекции А. В. Шлегеля. В студенческие годы формируется поэтическое дарование Гейне, с этого времени он начинает активную творческую деятельность.Ich weiß wirklich nicht, ob ich es verdiene, daß man mir einst mit einem Lorbeerkranz den Sarg verziere. Die Poesie, wie sehr ich sie auch liebt, war immer nur ein heiliges Spielzeug oder geweihtes Mittel für himmlische Zwecke. Ich habe nie großen Wert gelegt auf Dichter-Ruhm, und ob man meine Lieder preiset oder tadelt, es kümmert mich wenig. Aber ein Schwert sollt ihr mir auf den Sarg legen; denn ich war ein braver Soldat im Befreiungskrieg der Menschheit.[4]

В творчестве Генриха в большей степени, чем в произведениях Гофмана, Клейста, Шамиссо, отразился процесс эволюции немецкого романтизма. Со многими сложностями этого процесса связана и глубокая противоречивость творческого метода писателя. Это получило выражение в связях романтика Гейне с эстетическими принципами ранних немецких романтиков. По отношению к ним он был не только критиком, но и достойным восприемником. Объявляя себя приверженцем «вольной песни романтизма», он давал трезвую аналитическую оценку своему времени, в своем творчестве отражал важнейшие его закономерности.

Общая периодизация творческого пути Гейне такова.

Первый этап- 1816-1831 гг.- до эмиграции в Париж. Становление романтического метода преимущественно в лирике и отчасти в художественной прозе.

Второй этап- 1831-1839 гг.- до книги «Людвиг Берне». Развитие и углубление общественно-политической публицистики.

Третий этап-1839-1848 гг.- расцвет политической лирики. Новые темы в публицистике.

Четвертый этап- 1848-1856 гг.- послереволюционное творчество, обусловившее новые мотивы и идейно-эстетические устремления в деятельности поэта.

Оставаясь приверженцем романтизма, он не приемлет его туманность и расплывчивость. С неменьшей решительностью он отвергает и всякие попытки упрочить влияние средневековых христианско-рыцарских представлений на литературу.

Художественная проза Гейне 20-х годов - «Путевые картины» (1824-1830) -отразила новые существенные моменты в развитии его мировоззрения и творческого таланта. Острее и шире, нежели в «Книге песен», ставятся здесь социально-политические проблемы. Гейне сознательно избирает прозу как жанр, дававший ему возможность шире охватить явления общественной жизни.

«Путешествие по Гарцу» написано в форме путевых очерков. Путешествуя по стране, Гейне видит то неприглядное убожество, которое несет его родине раздробленность на карликовые государства. Книга проникнута страстным протестом против феодально-монархического режима, сковывающих свободные умы Германии. Рассказывая о городах и селениях, встречающихся на пути, он подметил некоторые черты отсталой, погрязшей в мещанстве и мелких страстях Германии.

Сатирическое описание Гёттингена, которым открываются очерки, сразу создает у читателя представление о том филистерском захолустье, каким была современная поэту его родина.

С большим сочувствием наблюдает веселый и вдумчивый странник за жизнью рабочих, которых ему довелось встретить на пути. Документально точно описывает он серебряные рудники в Клаустале, обращает внимание на тяжелые условия труда шахтеров, с горечью говорит о покорности немецких рабочих своей судьбе, об их верноподданническом отношении к князьям.

Неблагополучие общественно-политических установлений в стране не отнимает у автора «Путешествия» веры в социальный прогресс. Гейне осмысляет свое время как эпоху преобразований. Характерной особенностью «Путешествия по Гарцу» является светлый оптимистический колорит. Не случайно путевые впечатления автора даются на фоне прекрасных картин природы: солнце льет свои праздничные лучи, весело щебечут лесные птицы, ласково журчат ручьи.

Революционный характер романтизма молодого Гейне отчетливо проявился во второй части «Путевых картин» - «Идеи. Книга Ле Гран», в которой поставлен вопрос о революции. Автор призывал следовать примеру французов. Барабанщик Ле Гран, олицетворяющий собой героический французский народ, совершивший революцию стоит в центре всей книги. Романтическое возвеличивание Наполеона как носителя идей Французской революции было в Германии тех лет выражением оппозиционных и даже революционных настроений. Название книги «Ле Гран» (великий) относится не к Наполеону, а к рядовому солдату, представляющему демократические массы Франции.

studfiles.net

Путевые картины. Путевые картины

Путевые картины

Рядом с «Книгой песен», вышедшей в 1827 году, «Путевые картины», печатавшиеся часть за частью между 1826 и 1830 годами, являются значительнейшим достижением Гейне в первый период его литературной деятельности — «немецкий», предшествующий эмиграции во Францию. По обстоятельствам довольно случайным текст отдельных частей «Путевых картин» при жизни Гейне публиковался вместе с другими его произведениями в стихах и в прозе, не имевшими внутреннего отношения к «Путевым картинам». Гейне при жизни не успел очистить «Путевые картины», вынести их в особый том без всяких посторонних добавлений. Очищенные «Путевые картины» предполагались для полного собрания его сочинений, судя по письму Гейне к издателю Юлиусу Камне от 27 апреля 1843 года. В посмертных изданиях, примеру которых мы следуем, принято «Путевые картины» печатать как отдельное самостоятельное произведение, что соответствует и их внутреннему характеру и воле автора.

Некоторое единство связывает все части «Путевых картин» друг с другом. Часть за частью у Гейне создавалась единая книга о Европе конца периода Реставрации, с большими отступлениями в сторону ближайшего и более отдаленного прошлого. То в прямых описаниях, то косвенно, по преданиям и собственным воспоминаниям, Гейне в «Путевых картинах» восстанавливает политическую и социальную жизнь Европы, начиная от французской революции и кончая днями, когда писалась эта книга.

По путевым впечатлениям описаны Германия, Италия, Англия. Предметом размышлений являются в «Путевых картинах» и Франция и Россия, недавно только потрясенная восстанием декабристов. Разумеется, в центре внимания Гейне — Германия и ее внутренние дела. Но Гейне поднялся до понимания всемирно-исторических связей, он хорошо видел, что политическое освобождение Германии неотделимо от порядка вещей в Европе. Над европейскими народами тогда осуществлял свою контрреволюционную диктатуру так называемый «Священный союз монархов». Реакция тогда действовала общими силами, в международных масштабах. Гейне в «Путевых картинах» призывает к сплочению демократических сил, к «Священному союзу народов», как он выражался. Гейне проявляет редкостное понимание национальных культур, он превосходный истолкователь национальной культуры и психологии, идет ли дело о его родной стране, идет ли дело об англичанах и итальянцах. В той же мере «Путевые картины» — книга интернациональная, проповедующая братство народов, добивающихся своих политических прав, народов, связанных общим интересом борьбы против режима Реставрации. Внимание и проникновение, с каким Гейне описывает чужие народы, вызваны этим чувством общности их судеб и целей с немецкими. Можно было бы назвать «Путевые картины» написанным в прозе «Странствованием Чайльд Гарольда», ибо у Гейне, как в поэме Байрона, весь кругозор заполнен народами Европы, страждущими в политической неволе и как бы подающими друг другу весть о том, что общими усилиями они могли бы освободить себя.

Ближайшая политическая задача, которую проповедует Гейне в «Путевых картинах», состоит в борьбе против Реставрации и остатки феодальной системы, охраняемых политикой Реставрации. Этим содержание «Путевых картин» отнюдь не исчерпывается. Гейне предчувствует новый революционный кризис в Европе, предзнаменованиями которого были события 20-х годов: восстания в Греции, в Испании, в Пьемонте, в Неаполе, в Петербурге (декабристы). Ощущение кризиса вдохновляет его на далеко идущие планы, на «идеи» как он их называет, — в еще смутной форме мысль Гейне устремляется к более полному и завершенному освобождению человечества, чем то, какого можно было ожидать, устранив в Европе политическую власть дворянства. «Путевые картины» завершаются «Английскими фрагментами», содержащими острую и проницательную критику буржуазной цивилизации.

«Путевые картины» были и остаются книгой борьбы за демократическую Европу, за равноправие народов, за построение ими свободного общества, соответственно принципам социальной справедливости, недоступным ни для феодальной, ни для капиталистической системы.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

public.wikireading.ru

Гейне "Путевые картины"

Генрих Гейне «Путевые картины».

План.

1. Биография Г.Гейне.

2. «Путевые картины».

3. «Путешествие по Гарцу».

4. «Северное море»

5. «Путешествие от Мюнхена до Генуи».

6. Особенности трактовки темы «Наполеон».

7. Жанровое своеобразие.

8. Особенности романтизма.

9. Заключение.

Генрих Гейне

«Путевые картины»

Биография.

Генрих Гейне - немецкий поэт и прозаик, критик и публицист- родился 13 декабря 1797г. в Дюссельдорфе в еврейской семье. Фактически главой семьи была мать – Бетти Гейне. Широко образованная для того времени женщина, она усвоила многие передовые идеи французских просветителей.

Воспитание своего первенца Бетти взяла целиком под свое наблюдение. Мечтая о блестящей административной или военной карьере для маленького Гарри, мать отдает его в Дюссельдорфский лицей.

«Мать мысленно связала со мной всякие великие, высокого полета затеи, и все воспитательные планы стремились к этой цели, - писал в своих «Мемуарах» Гейне. – Мать играла главную роль в истории моего развития, она составляла программы всех моих учебных занятий, и ее воспитательные планы возникли еще до моего рождения. Я послушно исполнял ее пожелания, но, сказать по правде, именно она была повинна в бесплодности большинства моих попыток и стремлений на поприще гражданской службы, ибо служба никогда не соответствовала моей натуре».

Городок Дюссельдорф, как и Германию в целом, затронули события, связанные с войнами Наполеона в Европе. Французская оккупация внесла в атмосферу раздробленной феодальной Германии прогрессивные идеи, в т.ч. новые принципы гражданского и религиозного равенства , которые на всю жизнь сделали Гейне «либералом» в традициях Французской революции. Впечатления раннего детства оставили неизгладимый след в памяти Гейне, и впоследствии сыграли немалую роль в формировании его оппозиционного отношения к феодально-сословному строю Германии.

Мать Гейне планировала будущее сыну. Но все эти планы разрушились после того, как грозный император Наполеон был удален на остров Св. Елены. Теперь для Гейне – сына мелкого еврейского купца – был один путь – коммерческая деятельность. Когда мальчик окончил местный лицей, родители отдали его в коммерческую школу. Но все попытки сделать из Гейне коммерсанта окончились неудачей.

Осенью 1819 года, выдержав приемные экзамены, Гейне поступил в университет в Бонне.

Первые стихотворения Гейне подписаны замысловатым псевдонимом Фрейдгольд фон Ризенгарф. Регулярная литературная деятельность Гейне начинается с 1821 года. В это время Гейне знакомится с Августом Вильгельмом Шлегелем, который выделял Гейне, приглашал юношу к себе домой, делится опытом.

Гейне сменил несколько университетов. В апреле 1821 года студент-юрист прибыл в столицу Пруссии. Местом учебы был избран Берлинский университет. У Гейне появились друзья, он вступил в некоторые литературные общества, салоны; в частности, интересное литературное общество собиралось в доме Фарнгагена фон Энзе. Хозяин дома был незаурядной личностью: известный литератор, дипломат, участник войны с Наполеоном на стороне русских. Также Гейне посещал салон, где поклонялись Байрону.

В декабре 1821 года первый поэтический сборник Гейне вышел в свет. В него вошли стихи, затем составившие один из разделов первого цикла «Книги песен», а также переводы из Байрона, поэзией которого Гейне страстно увлекался в эти годы.

После окончания в 1825 году университета Гейне пробует найти практическое применение своим знаниям. Однако попытки добиться кафедры в Берлинском и Мюнхенском университетах, получить адвокатскую практику в Гамбурге кончаются неудачей. И книги его – что еще более тяжело для Гейне – систематически подвергаются цензурным запретам.

По складу таланта лирик, Гейне в эти годы упорно овладел законами драматургии, создаются трагедии «Альманзор, «Вильям Ратилиф».

В 1827 году появляется в печати «Книга песен». В ней Гейне объединил стихи, написанные с 1816 по 1827 год. «Книга песен» состояла из нескольких циклов. Этот большой сборник стихотворений занимает не только важное место в творческом наследии Генриха Гейне, он сыграл важнейшую роль в развитии всей немецкой лирики.

Новым важным моментом в развитии творческого таланта Гейне были «Путевые картины» (1824-1830 гг.) В них отразился значительный рост критических тенденций писателя; социально-политические проблемы поставлены в них гораздо острее и шире, чем в «Книге песен». Лирический герой в «Путевых картинах» претерпевает заметную эволюцию по сравнению с «Книгой песен». Гейне сознательно переходит к прозе как к жанру, дававшего ему возможность шире охватить общественную жизнь.

В 1827 году Гейне совершает поездку в Англию, в 1828 году путешествует по Италии.

Живя во Франции, Гейне ни на минуту не выпускает из виду событий, происходящих в Германии.

В 30-е годы Гейне выступает по преимуществу как публицист, создавая важнейшие работы, посвященные вопросам эстетики, философии, общественно- политической жизни. На время эти работы отодвинули на задний план собственно художественное творчество.

В 30-е годы Гейне пишет такие произведения, как цикл стихов «Новая весна», новеллу «Флорентийские ночи» и незавершенные наброски из «Мемуаров Шнабелевопского».

Стихотворения из сборника «Новая весна» представляли собой в поэтическом творчестве Гейне промежуточный этап от «Книги песен» к последующей политической лирике.

Новые тенденции в мировоззрении и творчестве Гейне получили отражение в его книге «Людвиг Берне» (1840 г). Эта книга является крупнейшим публицистическим произведением Гейне.

В эти же годы Гейне пишет поэму «Атта Тролль» (1841 г). Поэма свидетельствует о большой сложности и противоречивости, характерных для процесса становления реалистического метода в творчестве Гейне.

Вершиной творческих достижений Гейне явилась поэма «Германия. Зимняя сказка» (1844г.), в которой воплотился весь предшествующий опыт идейно-художественного развития Гейне – прозаика, публициста, политического лирика. Для поэмы характерна широта охвата немецкой социальной действительности – это поэма о Германии. Вся поэма проникнута большой любовью к ней.

Скончался Гейне 16 февраля 1856 года и был похоронен на кладбище Монмартр в Париже.

Здесь можно также заметить следующее: Генрих Гейне был одним из многих поэтов, но он выделялся искренней любовью к Родине и большим патриотизмом.

"Путевые картины"

появились в мае 1826 г. и с самого начала имели громадный успех. Вначале Гейне хотел объединить три работы под заглавием "Книга странствий", затем он выбрал заглавие "Путевые картины".

В отличие от своих предшественников, обращавшихся к жанру путевого очерка , Гейне мало внимания уделяет местному колориту и историческим достопримечательностям. Дорожные впечатления дают ему толчок для размышлений на исторические и литературные темы. «Путевые картины» приносят Гейне широкую известность, и впредь он зарабатывает на жизнь литературным трудом.

Необычность ее жанра заставляет вспомнить фрагмент Ф. Шлегеля об универсальной романтической поэзии: «Только романтическая поэзия, подобно эпосу, может быть зеркалом всего окружающего мира, отражением эпохи». Гибкость и раскованность речи, эмоциональную напряженность, мастерство пейзажных зарисовок, лиризм, пронизывающий эпическое повествование, — все эти завоевания романтизма— органически воспринял Гейне .

«Путевые картины» состоят из трех частей: "Путешествие по Гарцу", "Северное море", "Путешествие от Мюнхена до Генуи".

Разные части «Путевых картин» (1826—1831) существенно отличаются друг от друга композицией, манерой повествования, соотношением лирико-романтического и публицистически-сатирического начал. Можно отметить углубление социальной критики в последней части — «Английских фрагментах». Гейне, почти всю книгу посвятивший разоблачению феодально-монархического строя, здесь, хотя пока мимоходом, привлекает внимание к новому конфликту, вызревающему в недрах английского буржуазного общества: конфликту между трудом и капиталом.

"Путешествие по Гарцу"

Наибольшую славу поэту принесла первая часть книги «Путешествие по Гарцу». Поездка в горы Гарца дает возможность поэту нарисовать живописные пейзажи и создать образы случайных спутников. В этой случайности есть, однако, своя логика: в выразительно обрисованных типах студентов, трактирщиков, коммивояжеров, господ и служанок поэт передает социальную психологию своего времени. Тут и полный иронии панегирик немецкой верности, и сатирический портрет националиста, одеждой и прической желающего походить на древних германцев, и как бы вскользь брошенные слова о том, что мы живем в знаменательные времена, когда тысячелетние соборы сносятся, а императорские троны отправляются в чуланы... И тут же, в пути, вспоминаются легенды и предания, они как бы расширяют диапазон путевого дневника, создают поэтическую дистанцию , отделяющую поэта-романтика от его тривиальных спутников, в том числе и от тех, что витиевато восхищаются восходом и заходом солнца, стремясь не пропустить ни одной из тех красот, что перечислены в путеводителе по Гарцу.

В "Путешествии по Гарцу" еще хорошо прослеживаются связи с современной и предшествующей романтической прозой, они видны в самом построении повествования, основанного на фабуле странствия, вольно перемежающего стихи и прозу, красочные описания природы и вставные новеллы-миниатюры. Внешне Гейне сохраняет все (или почти все) приметы романтического романа как "универсального жанра", разработанного в теории братьями Шлегель и реализованного на практике Людвигом Тиком, Новалисом, Брентано и другими, менее именитыми, авторами. Тем острее обозначились глубокие изменения, внесенные Гейне в этот жанр. У Гейне здесь показана современная немецкая жизнь, названы конкретные города, деревушки и даже люди, безбоязненно приведены цитаты из путеводителей и исторических справочников, то есть описано вполне реальное путешествие (Гейне совершил его осенью 1824 г.), тогда как элементы романтической поэтики использованы скорее как вспомогательное средство украшения повествования и отчасти как дань традиции.

mirznanii.com

Гейне Генрих. Путевые картины

Путевые картины

   Генрих Гейне   Путевые картины   * Путешествие по Гарцу *   ПРЕДИСЛОВИЕ К ФРАНЦУЗСКОМУ ИЗДАНИЮ 1834 ГОДА   Всегда будет представляться трудным решение вопроса, как надлежит переводить немецкого писателя на французский язык. Следует ли опускать там и здесь мысли и образы, в тех случаях, когда они расходятся с цивилизованными вкусами французов и когда они могли бы показаться им преувеличением, неприятным и даже смешным? Или не следует ли вводить неприлизанного немца в прекрасный парижский свет, со всей его зарейнской оригинальностью, фантастически расцвеченного германизмами и перегруженного чрезмерно романтической орнаментацией? Что до меня, то, на мой взгляд, не следует передавать неприлизанный немецкий язык прирученной французской речью, и я предстаю здесь самолично в моем прирожденном варварстве наподобие индейцев шаррюасов, которым вы оказали прошлым летом столь благосклонный прием. Ведь я тоже боец, каким был великий Такуабе. Он умер, и бренные останки его благоговейно сохраняются в зоологическом музее Jardin des Plantes1, этом Пантеоне животного царства.   Эта книга -- балаган. Войдите, не бойтесь. Я не такой злой, как кажется. Я раскрасил себе лицо такими страшными красками лишь для того, чтобы в бою напугать моих врагов. В сущности же, я кроток, как ягненок. Успокойтесь и подайте мне руку. И мое оружие тоже можете потрогать, даже лук и стрелы, ибо я затупил их наконечники, как делаем мы, варвары, всегда, приближаясь к священному месту. Между нами говоря, эти   __________________   1 Ботанического сада (фр.). Речь идет о знаменитом ботаническом и зоологическом саде в Париже.   5   стрелы были не только остры, но и ядовиты. Ныне они совершенно безвредны и безобидны, и вы можете развлечься, рассматривая их пестрое оперение; даже ваши дети могли бы поиграть ими.   Расстанусь с татуированным языком и стану объясняться по-французски.   Стиль, связь мыслей, переходы, резкие выходки, странность выражения -словом, весь характер немецкого подлинника дословно, насколько это было возможно, воспроизведен в этом французском переводе "Reisebilder"1. Чувство красоты, изящество, приятность, грация принесены в жертву буквальной точности. Теперь -- это немецкая книга на французском языке, которая не имеет притязаний понравиться французским читателям, но лишь познакомить их с чужеземным своеобразием. Словом, я намерен поучать, а не только развлекать. Таким именно способом мы, немцы, переводили иностранных писателей, и это было нам полезно: здесь мы усваивали новые точки зрения, словесные формы и обороты речи. Такое приобретение не повредит и вам.   Предположив прежде всего познакомить вас с характером этой экзотической книги, я не видел необходимости представлять ее вам в полном виде прежде всего потому, что многие эпизоды в ней, основанные на местных намеках и на намеках, отражающих современность, на игре слов и иных особенностях этого рода, не поддавались французской передаче; далее, потому, что многие места, со всей враждебностью направленные против лиц, неизвестных во Франции, могли во французском переводе подать повод к самым неприятным недоразумениям. В связи с этим я опустил главный отрывок, где дано было изображение острова Нордерней и немецкой знати. Отдел об Англии сокращен более чем вдвое; все это относилось к тогдашней политике. Те же побуждения заставили меня отказаться от ряда глав в отделе "Италия", написанном в 1828 году. И все же, сказать правду, мне пришлось бы пожертвовать всем этим отделом, если бы я вздумал по таким же соображениям воздерживаться от всего, касающегося католической церкви. Однако я не мог позволить себе не устранить одну, слишком резкую, часть, чрезмерно отдававшую ворчливым протестантским   ______________________   1 "Путевых картин" (нем.).   6   рвением, оскорбляющим вкус веселой Франции. В Германии такое рвение ни в коем случае не могло считаться неуместным, ибо в качестве протестанта я имел возможность наносить обскурантам и Тартюфам вообще и немецким фарисеям и саддукеям в частности удары гораздо более верные, чем если бы я говорил как философ. Однако, чтобы читатели, вздумав сопоставить перевод с подлинником, не могли на основании этих сокращений обвинять меня в чрезмерных уступках, я объяснюсь с полной определенностью по этому вопросу.   Книга эта, за исключением нескольких страниц, написана до Июльской революции. В эти годы политический гнет установил в Германии всеобщее глухое безмолвие; умы впали в летаргию отчаяния, и человек, все же осмелившийся заговорить, вынужден был высказаться с тем большей страстностью, чем более он отчаялся в победе свободы и чем яростнее партия духовенства и аристократии неистовствовала против него. Я употребляю эти выражения "духовенство" и "аристократия" по привычке, так как в ту пору всегда пользовался этими словами, когда в одиночестве вел эту полемику с поборниками прошлого. Эти слова были тогда понятны всем, и я, должен сознаться, жил тогда терминологией 1789 года и орудовал большим набором тирад против клириков и дворянства, или, как я их там называл, против духовенства и аристократии; но с тех пор я ушел дальше по пути прогресса, и мои любезные немцы, разбуженные июльскими пушками, следовали по моим стопам и говорят теперь языком 1789 года и даже 1793 года, однако настолько отстали от меня, что потеряли меня из виду, и уверяют себя, что я остался позади их. Меня обвиняют в чрезвычайной умеренности, в том, что я сошелся с аристократами, и я предвижу день, когда меня обвинят в сговоре с духовенством. На самом деле под словом "аристократия" я понимаю теперь не только родовую знать, но всех, кто, как бы он ни назывался, живет за счет народа. Прекрасная формула, которою мы, как и многими превосходными вещами, обязаны сенсимонистам -- "эксплуатация человека человеком", -- ведет нас Далеко за пределы всяких разглагольствований о привилегиях рождения. Наш старый боевой клич против жречества равным образом заменен лучшим лозунгом. Речь больше не идет о насильственном ниспровержении ста   7   рой церкви, но о создании новой, и, далекие от желания уничтожить жречество, мы хотим теперь сами стать жрецами.   Для Германии, несомненно, период отрицания еще не закончен; он едва начался. Напротив, во Франции он как, будто приходит к концу; мне, во всяком случае, представляется, что здесь следовало бы скорее отдаться положительным устремлениям и заняться воссозданием всего благого и прекрасного, что есть в наследии прошлого.   Из некоторого литературного суеверия я оставил немецкое заглавие моей книги. Под именем "Reisebilder" она преуспела на свете (гораздо больше, чем сам автор), и мне захотелось, чтобы она сохранила это счастливое название и во французском издании.   Генрих Гейне   Париж, 20 мая 1834 г.   8   Часть первая ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ГАРЦУ 1824   только смена, нерушима только смерть. Сердце каждым ударом наносит нам рану, и жизнь вечно истекала бы кровью, если бы не поэзия. Она дарует нам то, в чем отказала природа: золотое время, недоступное ржавчине, весну, которая не увядает, безоблачное счастье и вечную молодость.   Берне   Фраки черные, чулочки,   Белоснежные манжеты,-   Только речи и объятья   Жарким сердцем не согреты,   Сердцем, бьющимся блаженно   В ожиданье высшей цели.   Ваши лживые печали   Мне до смерти надоели.   Ухожу от вас я в горы,   Где живут простые люди,   Где привольно веет ветер,   Где дышать свободней будет.   Ухожу от вас я в горы,   Где шумят густые ели,   Где журчат ключи и птицы   Вьются в облачной купели.   Вы, прилизанные дамы,   Вы, лощеные мужчины,   Как смешны мне будут сверху   Ваши гладкие долины!..1   Город Геттинген, прославленный своими колбасами и университетом, принадлежит королю Ганноверскому, в нем имеются девятьсот девяносто девять домашних очагов, разнообразные церкви, один родильный дом, одна обсерватория, один карцер, одна библиотека и один винный погребок, где отличное пиво. Протекающий через него ручей называется "Лейна" и летом служит для купанья; вода в нем очень холодна, и он местами настолько широк, что действительно пришлось хорошенько разбежаться, чтобы через этот ручей перепрыгнуть. Сам город красив, но он лучше всего, если станешь к нему спиной. Вероятно, он построен очень давно, так как, помнится, когда пять лет назад я был зачислен в местный университет, а затем вскоре оттуда отчислен, город уже казался седым и нравоучительным и в нем уже имелись в избытке педеля, пуделя, диссертации, the dan-sants2, прачки, компендиумы, жареные голуби, гвельфские ордена, профессорские кареты, головки для трубок, гофраты, юстицраты, релегационсраты, профессора, проректоры, пробелы и прочие пустые места. Иные даже утверждают, что город построен во времена переселения народов, что каждое германское племя оставляло там по одному из своих буйных отпрысков, откуда и народились все эти вандалы, фризы, швабы, тевтоны, саксы, тюрингцы и т. д., которые и поныне, отличаясь лишь цветом шапочек и кисточками трубок, кочуют ордами по Вендерштрассе и вечно устраивают побоища на кровавых полях сражений при Разенмюле, Риченкруге и Бовдене, все еще следуют нравам и обычаям эпохи переселения народов и управляются частью своими князьями, -- их именуют петухи-вожаки, -- а частью древним сводом законов, который называется "Студенческие обычаи" и заслуживает быть включенным в leges barbaroruin3.   ____________________________________   1 Перевод Ал. Дейча.   2 Чай с танцами (фр.).   3 Сборник законов варваров (лат.).   В общем, жители Геттингена делятся на студентов, профессоров, филистеров и скотов, причем эти четыре сословия отнюдь не строго между собой разграничены. Сословие скотов преобладает. Перечислять здесь имена всех студентов и всех профессоров, ординарных и неординарных, было бы слишком долго; к тому же в данную минуту не все имена студентов мне запомнились, а среди профессоров есть много таких, которые и вовсе еще не имеют имени. Число геттингенских филистеров, вероятно, очень велико, точно песок морской, или, вернее говоря, точно грязь на берегу морском: когда я видел по утрам, как они с грязными лицами и белыми прошениями торчат перед вратами академического суда, я, право же, едва мог понять, каким образом богу удалось сотворить столько всякого сброду.   Более подробно о городе Геттингене вы с успехом можете прочесть в его описании, составленном К.-Ф.-Х. . Хотя я испытываю самую благоговейную признательность к автору, который был моим врачом и сделал мне много добра, все же я не могу безоговорочно рекомендовать его труд и должен упрекнуть его в том, что он недостаточно решительно опровергает ложное мнение, будто у геттингенских дам слишком большие ноги. Я даже потрудился немало дней, чтобы солидно раскритиковать подобное мнение, ради этого прослушал курс сравнительной анатомии, делал в библиотеке выписки из редчайших трудов, часами изучал ноги дам, гуляющих по Вендерштрассе, и в ученейшем трактате, где изложены плоды моих исследований, я говорю: 1) о ногах вообще, 2) о ногах у древних, 3) о ногах слонов, 4) о ногах геттингенок, 5) сопоставляю все, что уже сказано о ногах в "Саду Ульриха", 6) рассматриваю все эти ноги в их взаимоотношениях и, воспользовавшись случаем, распространяюсь также по поводу икр, колен и т. п.; и, наконец, 7) если смогу достать бумагу нужного формата, то приложу еще несколько гравюр-Факсимиле, воспроизводящих точно ноги геттингенских дам.   Когда я покинул Геттинген, было еще очень рано, ученый***, вероятно, еще лежал в постели и видел свой обычный сон: будто он бродит в прекрасном саду, где на клумбах растут только белые, исписанные цитатами бумажки, они заманчиво поблескивают в солнечных лучах,   а он срывает то одну, то другую и бережно пересаживает их на новые клумбы, между тем как соловьи сладчайшими песнями тешат его старое сердце.   Перед Вендскими воротами мне встретились два местных школьника, причем один сказал другому: "Не, буду я больше водиться с Теодором, он -- негодяй, ведь вчера он не знал, как родительный падеж от mensa"l. Хоть и незначительны эти слова, но я должен привести их, более того, я бы даже начертал их как девиз на городских воротах, ибо каковы отцы, таковы и детки, а в этих словах вполне выражена ограниченная и сухая цитатная гордость сверхученой Георгии-Августы.   На дороге веяло утренней прохладой, птицы пели так радостно, что и у меня на душе становилось все свежей и радостней. Такое настроение было очень кстати. За последнее время я не вылезал из стойла пандектов, римские казуисты словно серой паутиной опутали мой ум, сердце, словно железными тисками, было зажато параграфами своекорыстных правовых систем, и у меня в ушах все еще звучало: Трибониан, Юстиниан, Гермогениан и Глу-пиан, -- а сидевшую под деревом нежную парочку я чуть не принял за особое издание Corpus juris2 со сплетенными руками.   Началось оживленье. По дороге потянулись молочницы, а также погонщики со своими серыми питомцами. За Венде мне встретились Шефер и Дорис. Однако это была не идиллическая парочка, воспетая Гесснером, но два дюжих университетских педеля, обязанных бдительно следить за тем, чтобы в Бовдене студенты не дрались на дуэли и чтобы никакие новые идеи, которые до сих пор должны подвергаться карантину целыми десятилетиями, не проникли в Геттинген, ввезенные контрабандой каким-нибудь мыслящим приват-доцентом. Шефер чистосердечно приветствовал меня как собрата по перу, ибо он тоже писатель и частенько упоминал обо мне в своих полугодовых писаниях; кроме того, он, частенько являясь ко мне с немедленным вызовом и не заставая дома, цитировал мое имя в выписке из протокола и был так любезен, что писал мелом вызов на дверях моей   _______________________   1 Стол (лат.).   2 Свода законов (лат.).   комнаты. Время от времени мимо меня проезжала одноконная повозка, набитая студентами, уезжавшими на каникулы, а то и навсегда. В подобных университетских городах -- вечные приезды и of ъезды, ибо каждые три года прибывает новое поколение студентов, -- это непрерывный человеческий поток, где волна одного семестра сменяется другой, и только старые профессора остаются на месте среди всеобщего движения, стоят неизменно и непоколебимо, подобно египетским пирамидам, с той лишь разницей, что в университетских пирамидах не таится никакой мудрости.   Из миртовой рощи возле Раушенвассера выехали верхом два многообещающих юноши. Женщина, занимающаяся там своим горизонтальным ремеслом, проводила их до большой дороги, опытной рукой похлопала лошадей по тощим бокам, громко расхохоталась, когда один из всадников галантно стегнул ее плеткой по широкому заду, и направилась к Бовдену. Юноши же поскакали в Нортен; они весьма остроумно орали и весьма мило распевали песенку Россини: "Пей пиво, Лиза, Лиза дорогая". Эти звуки еще долго доносились до меня; однако я скоро совсем потерял из виду прелестных певцов, ибо они бешено пришпоривали и нахлестывали своих коней, в характере которых, видимо, преобладала чисто немецкая медлительность. Нигде нет такого живодерства, как в Геттингене, и нередко, видя, как несчастная хромая кляча ради скудного пропитания обливается потом и терпит от наших раушенвассерских рыцарей подобные муки или тащит повозку, набитую студентами, я думал: "Ах ты, бедное животное, наверное, твои предки вкусили в раю запретного овса!"   В нортенском трактире я снова встретил обоих юношей. Один поглощал селедочный салат, другой развлекался беседой со служанкой Фузией Каниной, одетой в желтую кожу, как долговая книга. Он сказал ей несколько любезностей, и в конце концов они схватились врукопашную. Чтобы облегчить свою сумку, я извлек оттуда мои синие панталоны, весьма примечательные в историческом отношении, и подарил их маленькому кель-НеРУ, прозванному "Колибри". Тем временем Буссения, старуха хозяйка, принесла мне бутерброд и укоряла за то, что я теперь столь редко ее посещаю, а она меня так любит.   Когда я оставил Нортен, солнце сияло в небе уже высоко и ярко. Желая мне добра, оно стало усердно печь мне голову, чтобы все мои незрелые мысли дозрели. Не следовало также пренебрегать и милым солнышком на вывеске трактира в Нордгейме: я завернул туда, и оказалось, что обед уже готов. Все кушанья были вкусно приготовлены и понравились мне гораздо больше безвкусной академической пищи -- трески без соли, сухой, как подошва, и протухшей капусты, которой меня кормили в Геттингене. Несколько успокоив свой желудок, я заметил в той же комнате господина с двумя дамами, которые, видимо, уже собирались уезжать. Господин был весь в зеленом, даже очки у него были зеленые, и они отбрасывали на его медно-красный нос зеленые отблески цвета медянки, а сам он напоминал царя Навуходоносора в последние годы жизни, когда тот, согласно преданию, питался, подобно какому-нибудь лесному животному, одним салатом. Зеленый господин попросил, чтобы я рекомендовал ему гостиницу в Геттингене, и я посоветовал ему спросить хотя бы у первого встречного студента, где "Брюбахский отель". Одна из дам оказалась его супругой -- рослая, обширная женщина, с красным, в целую квадратную милю, лицом и ямочками на щеках, походившими на плевательницы для амуров, с длинным отвислым подбородком, казавшимся неудачным продолжением лица, и вздыбленной грудью, огражденной крахмальным кружевом и воротничком в зубчатых фестончиках и напоминавшей крепость с башенками и бастионами,-- но, так же как и другие крепости, о которых говорит Филипп Македонский, она едва ли была способна противиться ослу, нагруженному золотом. Другая дама -сестра господина -- представляла собой полную противоположность первой. Если та вела свою родословную от тучных фараоновых коров, то вторая, несомненно, происходила от тощих. Лицо -- сплошной рот, от уха до уха, грудь безотрадно плоская, как Люнебургская степь: вся как бы вываренная фигура этой дамы напоминала. даровой обед для бедных студентов-теологов. Обе спросили меня одновременно: останавливаются ли в "Брюбахском отеле" порядочные люди? Я подтвердил это со спокойной совестью, и когда прелестный трилистник отбыл, я поклонился им еще раз через окно. Хозяин "Солнца" хитро ухмылялся,--он, ве   роятно, знал, что в Геттингене "Брюбахским отелем" студенты называют карцер.   За Нордгеймом местность становится гористой и то здесь, то там появляются живописные возвышенности. По дороге мне встречались главным образом лавочники, спешившие на Брауншвейгскую ярмарку, и целые стаи женщин, причем каждая тащила на спине огромные, чуть не с дом, обтянутые белым полотном плетенки. Там сидели в плену самые разнообразные певчие птицы, которые неустанно пищали и щебетали, а несшие их женщины шли, весело подпрыгивая и болтая. Мне показалось очень смешным, что одни птицы тащат других на рынок.   Была совершенно черная ночь, когда я дошел до Остероде. Есть мне не хотелось, и я сейчас же лег. Я устал, как пес, и спал, как бог. Мне приснилось, что я вернулся в Геттинген -- в тамошнюю библиотеку. Я стоял в углу юридического зала, рылся в старых диссертациях и углубился в чтение, а когда поднял голову, то, к удивлению своему, заметил, что уже ночь и хрустальные люстры освещают зал. Часы на ближней церкви как раз пробили двенадцать, двери зала распахнулись, и вошла гордая, исполинского роста женщина, а за ней благоговейно следовали члены и ассистенты юридического факультета. Хотя великанша была уже немолода, все же ее черты отличались строгой красотой. Каждый взгляд ее выдавал, что она дочь титанов, мощная Фемида; в одной руке небрежно держала она меч и весы, а в другой -- свиток пергамента, и два молодых doctores jurisl несли шлейф ее серой выцветшей одежды; справа суетливо подпрыгивал и вертелся возле нее щуплый придворный советник Рустикус, этот Ликург Ганновера, и декламировал отрывок из своего нового законопроекта; слева галантно ковылял cavaliere servente2 богини, тайный советник юстиции Куяциус; он был в отличном настроении и то и дело отпускал юридические остроты, причем сам смеялся над ними столь искренне, что даже строгая богиня не раз склонялась к нему с улыбкой, хлопала его по плечу свитком пергамента и дружески шептала: "Ветреный плутишка, ты, любитель рубить деревья   _________________________   1 Доктора прав (лат.).   2 Придворный кавалер (ит.).   с макушки!" Тут каждый из остальных господ тоже стал подходить к ней, и у каждого оказалось в запасе какое-нибудь замечаньице или улыбочка, только что придуманная системка, или гипотезка, или другой какбй-нибудь выкидыш из собственной головки. Затем в открытые двери зала вошли еще какие-то господа, объявившие себя также великими собратьями славного Ордена юристов; это были по большей части неуклюжие, настороженные субъекты, они тотчас с огромным самодовольством пустились в определения, разграничения и дискуссии по поводу каждого пунктика каждой главы пандектов. А тем временем входили все новые фигуры -- старые законоведы в допотопных одеждах, в белых париках с косичками и давно забытыми лицами, крайне изумленные тем, что их, этих прославленных знаменитостей минувшего века, не очень-то теперь почитают; и они тоже, на свой лад, присоединялись к общему гулу, гомону, гоготу, которые, подобно морскому прибою, все смятеннее и громче вздымались, бушуя, вокруг великой богини, пока она, наконец, потеряв терпение, с устрашающей исполинской скорбью не воскликнула: "Молчите! Молчите! Я слышу голос дорогого моего Прометея: коварной властью, немым насилием прикован он, неповинный, к скале мучений, и все наши споры и болтовня не освежат его ран и не разобьют оков!.." Так воскликнула богиня, и ручьи слез хлынули из ее глаз, а сборище завыло, словно в смертном страхе, потолок затрещал, книги посыпались с полок, и напрасно старик Мюнхгаузен вышел из своей рамы, чтобы призвать к порядку; гам и крик становились все громче, -- и я бежал от безумцев, ревущих, точно в доме умалишенных, и спасся в историческом зале, в том благодатном месте, где стоят бок о бок священные статуи Аполлона Бельведерского и Венеры Медицейской; я бросился к ногам богини красоты, и, глядя на нее, я забыл о неистовом хаосе, от которого бежал; мой взор восторженно впивал гармонию и вечную прелесть ее несравненного тела, эллинский покой сошел мне в душу, и на мое чело, как благословение рая, излил сладчайшие звучания своей лиры Феб-Аполлон.   Проснувшись, я все еще слышал ласковый звон. Стада брели на пастбища, и это звенели их колокольчики. Милое золотое солнышко светило в окошко и озаряло   картинки на стенах комнаты. Это были сцены из эпохи Освободительной войны, правдиво изображавшие, как все мы были героями, затем сцены казней времен революции, Людовик XVI на гильотине и еще другие такие же отсечения голов, на которые и взглянуть-то нельзя, не поблагодарив бога за то, что спокойно лежишь в постели, пьешь вкусный кофе и голова твоя все так же комфортабельно сидит на твоих плечах.   Напившись кофе, одевшись, прочитав надписи на оконных стеклах и расплатившись в гостинице, я покинул Остероде.   В этом городе столько-то домов и столько-то жителей, и среди них несколько живых душ, как сказано подробнее в "Карманном путеводителе по Гарцу" Готтшаль-ка. Перед тем как выйти на шоссе, я взобрался на развалины древнего замка Остероде. От него осталась только половина высокой, с толстыми стенами башни, словно разъеденной раком. Дорога на Клаусталь опять поднималась в гору, и с одного из первых холмов я еще раз посмотрел вниз, в долину, где Остероде со своими красными крышами выглядывает из чащи зеленых сосновых лесов, как махровая роза. В лучах солнца все это казалось таким детским и милым. Сохранилась лишь половина башни, и видна была только ее внушительная задняя стена. Такая серая, изъеденная временем руина придает особую прелесть всему ландшафту и украшает его несравненно больше, чем какое-нибудь новенькое чистенькое здание, несмотря на весь блеск его молодости! И простоит такая руина дольше, чем оно, несмотря на свою дряхлость и заброшенность. Так же, как с древними замками, обстоит дело и со старыми поколениями.   В этой местности вы увидите еще немало старинных разрушенных замков.   Развалины Гарденберга возле Нортена -- самые красивые. И хотя сердце у нас, как ему и полагается, находится с левой стороны груди -- стороны либеральной,-- все же нельзя не предаться некоторым элегическим чувствам при виде этих недоступных орлиных гнезд, где некогда обитали привилегированные хищники, передавшие своему хилому потомству только свои ненасытные аппетиты. Таковы были в то утро мои мысли. Чем дальше я уходил от Геттингена, тем больше оттаивала моя   душа. Под конец меня охватило присущее мне романтическое настроение, и я, шагая по дороге, сочинил следующие стихи:   Пробудись, мечта былая,   Сердце, глубь раскрой свою! Горечь слез и сладость песен Ключевой водой пролью.   Я пойду в тенистый ельник,   Где над лепетом воды   Бродят гордые олени,   Свищут милые дрозды.   Я хочу подняться в горы,   На крутые гребни скал,   Где на мертвых башнях замка Луч восхода заиграл.   Там, присев на серый камень, Оживлю мечтой моей   Славу прежних поколений   И величье давних дней.   Поросло бурьяном поле,   Где воитель молодой,   Всех повергнув на турнире,   Был увенчан как герой.   Плющ разросся на балконе,   Где прекрасной дамы взгляд Окрыленному победой   Был дороже всех наград.   Смерть, однако, поразила Этих баловней побед,   Всех ее коса настигнет,   И пески затянут след1.   Через некоторое время я нагнал бродячего подмастерья, который шел из Брауншвейга, и он рассказал мне, что там распространился слух, будто молодой гер

thelib.ru

Читать онлайн книгу Путевые картины

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Назад к карточке книги

Гейне ГенрихПутевые картины

Генрих Гейне

Путевые картины

* Путешествие по Гарцу *

ПРЕДИСЛОВИЕ К ФРАНЦУЗСКОМУ ИЗДАНИЮ 1834 ГОДА

Всегда будет представляться трудным решение вопроса, как надлежит переводить немецкого писателя на французский язык. Следует ли опускать там и здесь мысли и образы, в тех случаях, когда они расходятся с цивилизованными вкусами французов и когда они могли бы показаться им преувеличением, неприятным и даже смешным? Или не следует ли вводить неприлизанного немца в прекрасный парижский свет, со всей его зарейнской оригинальностью, фантастически расцвеченного германизмами и перегруженного чрезмерно романтической орнаментацией? Что до меня, то, на мой взгляд, не следует передавать неприлизанный немецкий язык прирученной французской речью, и я предстаю здесь самолично в моем прирожденном варварстве наподобие индейцев шаррюасов, которым вы оказали прошлым летом столь благосклонный прием. Ведь я тоже боец, каким был великий Такуабе. Он умер, и бренные останки его благоговейно сохраняются в зоологическом музее Jardin des Plantes1, этом Пантеоне животного царства.

Эта книга – балаган. Войдите, не бойтесь. Я не такой злой, как кажется. Я раскрасил себе лицо такими страшными красками лишь для того, чтобы в бою напугать моих врагов. В сущности же, я кроток, как ягненок. Успокойтесь и подайте мне руку. И мое оружие тоже можете потрогать, даже лук и стрелы, ибо я затупил их наконечники, как делаем мы, варвары, всегда, приближаясь к священному месту. Между нами говоря, эти

__________________

1 Ботанического сада (фр.). Речь идет о знаменитом ботаническом и зоологическом саде в Париже.

5

стрелы были не только остры, но и ядовиты. Ныне они совершенно безвредны и безобидны, и вы можете развлечься, рассматривая их пестрое оперение; даже ваши дети могли бы поиграть ими.

Расстанусь с татуированным языком и стану объясняться по-французски.

Стиль, связь мыслей, переходы, резкие выходки, странность выражения -словом, весь характер немецкого подлинника дословно, насколько это было возможно, воспроизведен в этом французском переводе "Reisebilder"1. Чувство красоты, изящество, приятность, грация принесены в жертву буквальной точности. Теперь – это немецкая книга на французском языке, которая не имеет притязаний понравиться французским читателям, но лишь познакомить их с чужеземным своеобразием. Словом, я намерен поучать, а не только развлекать. Таким именно способом мы, немцы, переводили иностранных писателей, и это было нам полезно: здесь мы усваивали новые точки зрения, словесные формы и обороты речи. Такое приобретение не повредит и вам.

Предположив прежде всего познакомить вас с характером этой экзотической книги, я не видел необходимости представлять ее вам в полном виде прежде всего потому, что многие эпизоды в ней, основанные на местных намеках и на намеках, отражающих современность, на игре слов и иных особенностях этого рода, не поддавались французской передаче; далее, потому, что многие места, со всей враждебностью направленные против лиц, неизвестных во Франции, могли во французском переводе подать повод к самым неприятным недоразумениям. В связи с этим я опустил главный отрывок, где дано было изображение острова Нордерней и немецкой знати. Отдел об Англии сокращен более чем вдвое; все это относилось к тогдашней политике. Те же побуждения заставили меня отказаться от ряда глав в отделе "Италия", написанном в 1828 году. И все же, сказать правду, мне пришлось бы пожертвовать всем этим отделом, если бы я вздумал по таким же соображениям воздерживаться от всего, касающегося католической церкви. Однако я не мог позволить себе не устранить одну, слишком резкую, часть, чрезмерно отдававшую ворчливым протестантским

______________________

1 "Путевых картин" (нем.).

6

рвением, оскорбляющим вкус веселой Франции. В Германии такое рвение ни в коем случае не могло считаться неуместным, ибо в качестве протестанта я имел возможность наносить обскурантам и Тартюфам вообще и немецким фарисеям и саддукеям в частности удары гораздо более верные, чем если бы я говорил как философ. Однако, чтобы читатели, вздумав сопоставить перевод с подлинником, не могли на основании этих сокращений обвинять меня в чрезмерных уступках, я объяснюсь с полной определенностью по этому вопросу.

Книга эта, за исключением нескольких страниц, написана до Июльской революции. В эти годы политический гнет установил в Германии всеобщее глухое безмолвие; умы впали в летаргию отчаяния, и человек, все же осмелившийся заговорить, вынужден был высказаться с тем большей страстностью, чем более он отчаялся в победе свободы и чем яростнее партия духовенства и аристократии неистовствовала против него. Я употребляю эти выражения "духовенство" и "аристократия" по привычке, так как в ту пору всегда пользовался этими словами, когда в одиночестве вел эту полемику с поборниками прошлого. Эти слова были тогда понятны всем, и я, должен сознаться, жил тогда терминологией 1789 года и орудовал большим набором тирад против клириков и дворянства, или, как я их там называл, против духовенства и аристократии; но с тех пор я ушел дальше по пути прогресса, и мои любезные немцы, разбуженные июльскими пушками, следовали по моим стопам и говорят теперь языком 1789 года и даже 1793 года, однако настолько отстали от меня, что потеряли меня из виду, и уверяют себя, что я остался позади их. Меня обвиняют в чрезвычайной умеренности, в том, что я сошелся с аристократами, и я предвижу день, когда меня обвинят в сговоре с духовенством. На самом деле под словом "аристократия" я понимаю теперь не только родовую знать, но всех, кто, как бы он ни назывался, живет за счет народа. Прекрасная формула, которою мы, как и многими превосходными вещами, обязаны сенсимонистам – "эксплуатация человека человеком", – ведет нас Далеко за пределы всяких разглагольствований о привилегиях рождения. Наш старый боевой клич против жречества равным образом заменен лучшим лозунгом. Речь больше не идет о насильственном ниспровержении ста

7

рой церкви, но о создании новой, и, далекие от желания уничтожить жречество, мы хотим теперь сами стать жрецами.

Для Германии, несомненно, период отрицания еще не закончен; он едва начался. Напротив, во Франции он как, будто приходит к концу; мне, во всяком случае, представляется, что здесь следовало бы скорее отдаться положительным устремлениям и заняться воссозданием всего благого и прекрасного, что есть в наследии прошлого.

Из некоторого литературного суеверия я оставил немецкое заглавие моей книги. Под именем "Reisebilder" она преуспела на свете (гораздо больше, чем сам автор), и мне захотелось, чтобы она сохранила это счастливое название и во французском издании.

Генрих Гейне

Париж, 20 мая 1834 г.

8

Часть первая ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ГАРЦУ 1824

только смена, нерушима только смерть. Сердце каждым ударом наносит нам рану, и жизнь вечно истекала бы кровью, если бы не поэзия. Она дарует нам то, в чем отказала природа: золотое время, недоступное ржавчине, весну, которая не увядает, безоблачное счастье и вечную молодость.

Берне

Фраки черные, чулочки,

Белоснежные манжеты,-

Только речи и объятья

Жарким сердцем не согреты,

Сердцем, бьющимся блаженно

В ожиданье высшей цели.

Ваши лживые печали

Мне до смерти надоели.

Ухожу от вас я в горы,

Где живут простые люди,

Где привольно веет ветер,

Где дышать свободней будет.

Ухожу от вас я в горы,

Где шумят густые ели,

Где журчат ключи и птицы

Вьются в облачной купели.

Вы, прилизанные дамы,

Вы, лощеные мужчины,

Как смешны мне будут сверху

Ваши гладкие долины!..1

Город Геттинген, прославленный своими колбасами и университетом, принадлежит королю Ганноверскому, в нем имеются девятьсот девяносто девять домашних очагов, разнообразные церкви, один родильный дом, одна обсерватория, один карцер, одна библиотека и один винный погребок, где отличное пиво. Протекающий через него ручей называется "Лейна" и летом служит для купанья; вода в нем очень холодна, и он местами настолько широк, что действительно пришлось хорошенько разбежаться, чтобы через этот ручей перепрыгнуть. Сам город красив, но он лучше всего, если станешь к нему спиной. Вероятно, он построен очень давно, так как, помнится, когда пять лет назад я был зачислен в местный университет, а затем вскоре оттуда отчислен, город уже казался седым и нравоучительным и в нем уже имелись в избытке педеля, пуделя, диссертации, the dan-sants2, прачки, компендиумы, жареные голуби, гвельфские ордена, профессорские кареты, головки для трубок, гофраты, юстицраты, релегационсраты, профессора, проректоры, пробелы и прочие пустые места. Иные даже утверждают, что город построен во времена переселения народов, что каждое германское племя оставляло там по одному из своих буйных отпрысков, откуда и народились все эти вандалы, фризы, швабы, тевтоны, саксы, тюрингцы и т. д., которые и поныне, отличаясь лишь цветом шапочек и кисточками трубок, кочуют ордами по Вендерштрассе и вечно устраивают побоища на кровавых полях сражений при Разенмюле, Риченкруге и Бовдене, все еще следуют нравам и обычаям эпохи переселения народов и управляются частью своими князьями, – их именуют петухи-вожаки, – а частью древним сводом законов, который называется "Студенческие обычаи" и заслуживает быть включенным в leges barbaroruin3.

____________________________________

1 Перевод Ал. Дейча.

2 Чай с танцами (фр.).

3 Сборник законов варваров (лат.).

В общем, жители Геттингена делятся на студентов, профессоров, филистеров и скотов, причем эти четыре сословия отнюдь не строго между собой разграничены. Сословие скотов преобладает. Перечислять здесь имена всех студентов и всех профессоров, ординарных и неординарных, было бы слишком долго; к тому же в данную минуту не все имена студентов мне запомнились, а среди профессоров есть много таких, которые и вовсе еще не имеют имени. Число геттингенских филистеров, вероятно, очень велико, точно песок морской, или, вернее говоря, точно грязь на берегу морском: когда я видел по утрам, как они с грязными лицами и белыми прошениями торчат перед вратами академического суда, я, право же, едва мог понять, каким образом богу удалось сотворить столько всякого сброду.

Более подробно о городе Геттингене вы с успехом можете прочесть в его описании, составленном К.-Ф.-Х. . Хотя я испытываю самую благоговейную признательность к автору, который был моим врачом и сделал мне много добра, все же я не могу безоговорочно рекомендовать его труд и должен упрекнуть его в том, что он недостаточно решительно опровергает ложное мнение, будто у геттингенских дам слишком большие ноги. Я даже потрудился немало дней, чтобы солидно раскритиковать подобное мнение, ради этого прослушал курс сравнительной анатомии, делал в библиотеке выписки из редчайших трудов, часами изучал ноги дам, гуляющих по Вендерштрассе, и в ученейшем трактате, где изложены плоды моих исследований, я говорю: 1) о ногах вообще, 2) о ногах у древних, 3) о ногах слонов, 4) о ногах геттингенок, 5) сопоставляю все, что уже сказано о ногах в "Саду Ульриха", 6) рассматриваю все эти ноги в их взаимоотношениях и, воспользовавшись случаем, распространяюсь также по поводу икр, колен и т. п.; и, наконец, 7) если смогу достать бумагу нужного формата, то приложу еще несколько гравюр-Факсимиле, воспроизводящих точно ноги геттингенских дам.

Когда я покинул Геттинген, было еще очень рано, ученый***, вероятно, еще лежал в постели и видел свой обычный сон: будто он бродит в прекрасном саду, где на клумбах растут только белые, исписанные цитатами бумажки, они заманчиво поблескивают в солнечных лучах,

а он срывает то одну, то другую и бережно пересаживает их на новые клумбы, между тем как соловьи сладчайшими песнями тешат его старое сердце.

Перед Вендскими воротами мне встретились два местных школьника, причем один сказал другому: "Не, буду я больше водиться с Теодором, он – негодяй, ведь вчера он не знал, как родительный падеж от mensa"l. Хоть и незначительны эти слова, но я должен привести их, более того, я бы даже начертал их как девиз на городских воротах, ибо каковы отцы, таковы и детки, а в этих словах вполне выражена ограниченная и сухая цитатная гордость сверхученой Георгии-Августы.

На дороге веяло утренней прохладой, птицы пели так радостно, что и у меня на душе становилось все свежей и радостней. Такое настроение было очень кстати. За последнее время я не вылезал из стойла пандектов, римские казуисты словно серой паутиной опутали мой ум, сердце, словно железными тисками, было зажато параграфами своекорыстных правовых систем, и у меня в ушах все еще звучало: Трибониан, Юстиниан, Гермогениан и Глу-пиан, – а сидевшую под деревом нежную парочку я чуть не принял за особое издание Corpus juris2 со сплетенными руками.

Началось оживленье. По дороге потянулись молочницы, а также погонщики со своими серыми питомцами. За Венде мне встретились Шефер и Дорис. Однако это была не идиллическая парочка, воспетая Гесснером, но два дюжих университетских педеля, обязанных бдительно следить за тем, чтобы в Бовдене студенты не дрались на дуэли и чтобы никакие новые идеи, которые до сих пор должны подвергаться карантину целыми десятилетиями, не проникли в Геттинген, ввезенные контрабандой каким-нибудь мыслящим приват-доцентом. Шефер чистосердечно приветствовал меня как собрата по перу, ибо он тоже писатель и частенько упоминал обо мне в своих полугодовых писаниях; кроме того, он, частенько являясь ко мне с немедленным вызовом и не заставая дома, цитировал мое имя в выписке из протокола и был так любезен, что писал мелом вызов на дверях моей

_______________________

1 Стол (лат.).

2 Свода законов (лат.).

комнаты. Время от времени мимо меня проезжала одноконная повозка, набитая студентами, уезжавшими на каникулы, а то и навсегда. В подобных университетских городах – вечные приезды и of ъезды, ибо каждые три года прибывает новое поколение студентов, – это непрерывный человеческий поток, где волна одного семестра сменяется другой, и только старые профессора остаются на месте среди всеобщего движения, стоят неизменно и непоколебимо, подобно египетским пирамидам, с той лишь разницей, что в университетских пирамидах не таится никакой мудрости.

Из миртовой рощи возле Раушенвассера выехали верхом два многообещающих юноши. Женщина, занимающаяся там своим горизонтальным ремеслом, проводила их до большой дороги, опытной рукой похлопала лошадей по тощим бокам, громко расхохоталась, когда один из всадников галантно стегнул ее плеткой по широкому заду, и направилась к Бовдену. Юноши же поскакали в Нортен; они весьма остроумно орали и весьма мило распевали песенку Россини: "Пей пиво, Лиза, Лиза дорогая". Эти звуки еще долго доносились до меня; однако я скоро совсем потерял из виду прелестных певцов, ибо они бешено пришпоривали и нахлестывали своих коней, в характере которых, видимо, преобладала чисто немецкая медлительность. Нигде нет такого живодерства, как в Геттингене, и нередко, видя, как несчастная хромая кляча ради скудного пропитания обливается потом и терпит от наших раушенвассерских рыцарей подобные муки или тащит повозку, набитую студентами, я думал: "Ах ты, бедное животное, наверное, твои предки вкусили в раю запретного овса!"

В нортенском трактире я снова встретил обоих юношей. Один поглощал селедочный салат, другой развлекался беседой со служанкой Фузией Каниной, одетой в желтую кожу, как долговая книга. Он сказал ей несколько любезностей, и в конце концов они схватились врукопашную. Чтобы облегчить свою сумку, я извлек оттуда мои синие панталоны, весьма примечательные в историческом отношении, и подарил их маленькому кель-НеРУ, прозванному "Колибри". Тем временем Буссения, старуха хозяйка, принесла мне бутерброд и укоряла за то, что я теперь столь редко ее посещаю, а она меня так любит.

Когда я оставил Нортен, солнце сияло в небе уже высоко и ярко. Желая мне добра, оно стало усердно печь мне голову, чтобы все мои незрелые мысли дозрели. Не следовало также пренебрегать и милым солнышком на вывеске трактира в Нордгейме: я завернул туда, и оказалось, что обед уже готов. Все кушанья были вкусно приготовлены и понравились мне гораздо больше безвкусной академической пищи – трески без соли, сухой, как подошва, и протухшей капусты, которой меня кормили в Геттингене. Несколько успокоив свой желудок, я заметил в той же комнате господина с двумя дамами, которые, видимо, уже собирались уезжать. Господин был весь в зеленом, даже очки у него были зеленые, и они отбрасывали на его медно-красный нос зеленые отблески цвета медянки, а сам он напоминал царя Навуходоносора в последние годы жизни, когда тот, согласно преданию, питался, подобно какому-нибудь лесному животному, одним салатом. Зеленый господин попросил, чтобы я рекомендовал ему гостиницу в Геттингене, и я посоветовал ему спросить хотя бы у первого встречного студента, где "Брюбахский отель". Одна из дам оказалась его супругой – рослая, обширная женщина, с красным, в целую квадратную милю, лицом и ямочками на щеках, походившими на плевательницы для амуров, с длинным отвислым подбородком, казавшимся неудачным продолжением лица, и вздыбленной грудью, огражденной крахмальным кружевом и воротничком в зубчатых фестончиках и напоминавшей крепость с башенками и бастионами,– но, так же как и другие крепости, о которых говорит Филипп Македонский, она едва ли была способна противиться ослу, нагруженному золотом. Другая дама -сестра господина – представляла собой полную противоположность первой. Если та вела свою родословную от тучных фараоновых коров, то вторая, несомненно, происходила от тощих. Лицо – сплошной рот, от уха до уха, грудь безотрадно плоская, как Люнебургская степь: вся как бы вываренная фигура этой дамы напоминала. даровой обед для бедных студентов-теологов. Обе спросили меня одновременно: останавливаются ли в "Брюбахском отеле" порядочные люди? Я подтвердил это со спокойной совестью, и когда прелестный трилистник отбыл, я поклонился им еще раз через окно. Хозяин "Солнца" хитро ухмылялся,–он, ве

роятно, знал, что в Геттингене "Брюбахским отелем" студенты называют карцер.

За Нордгеймом местность становится гористой и то здесь, то там появляются живописные возвышенности. По дороге мне встречались главным образом лавочники, спешившие на Брауншвейгскую ярмарку, и целые стаи женщин, причем каждая тащила на спине огромные, чуть не с дом, обтянутые белым полотном плетенки. Там сидели в плену самые разнообразные певчие птицы, которые неустанно пищали и щебетали, а несшие их женщины шли, весело подпрыгивая и болтая. Мне показалось очень смешным, что одни птицы тащат других на рынок.

Была совершенно черная ночь, когда я дошел до Остероде. Есть мне не хотелось, и я сейчас же лег. Я устал, как пес, и спал, как бог. Мне приснилось, что я вернулся в Геттинген – в тамошнюю библиотеку. Я стоял в углу юридического зала, рылся в старых диссертациях и углубился в чтение, а когда поднял голову, то, к удивлению своему, заметил, что уже ночь и хрустальные люстры освещают зал. Часы на ближней церкви как раз пробили двенадцать, двери зала распахнулись, и вошла гордая, исполинского роста женщина, а за ней благоговейно следовали члены и ассистенты юридического факультета. Хотя великанша была уже немолода, все же ее черты отличались строгой красотой. Каждый взгляд ее выдавал, что она дочь титанов, мощная Фемида; в одной руке небрежно держала она меч и весы, а в другой – свиток пергамента, и два молодых doctores jurisl несли шлейф ее серой выцветшей одежды; справа суетливо подпрыгивал и вертелся возле нее щуплый придворный советник Рустикус, этот Ликург Ганновера, и декламировал отрывок из своего нового законопроекта; слева галантно ковылял cavaliere servente2 богини, тайный советник юстиции Куяциус; он был в отличном настроении и то и дело отпускал юридические остроты, причем сам смеялся над ними столь искренне, что даже строгая богиня не раз склонялась к нему с улыбкой, хлопала его по плечу свитком пергамента и дружески шептала: "Ветреный плутишка, ты, любитель рубить деревья

_________________________

1 Доктора прав (лат.).

2 Придворный кавалер (ит.).

с макушки!" Тут каждый из остальных господ тоже стал подходить к ней, и у каждого оказалось в запасе какое-нибудь замечаньице или улыбочка, только что придуманная системка, или гипотезка, или другой какбй-нибудь выкидыш из собственной головки. Затем в открытые двери зала вошли еще какие-то господа, объявившие себя также великими собратьями славного Ордена юристов; это были по большей части неуклюжие, настороженные субъекты, они тотчас с огромным самодовольством пустились в определения, разграничения и дискуссии по поводу каждого пунктика каждой главы пандектов. А тем временем входили все новые фигуры – старые законоведы в допотопных одеждах, в белых париках с косичками и давно забытыми лицами, крайне изумленные тем, что их, этих прославленных знаменитостей минувшего века, не очень-то теперь почитают; и они тоже, на свой лад, присоединялись к общему гулу, гомону, гоготу, которые, подобно морскому прибою, все смятеннее и громче вздымались, бушуя, вокруг великой богини, пока она, наконец, потеряв терпение, с устрашающей исполинской скорбью не воскликнула: "Молчите! Молчите! Я слышу голос дорогого моего Прометея: коварной властью, немым насилием прикован он, неповинный, к скале мучений, и все наши споры и болтовня не освежат его ран и не разобьют оков!.." Так воскликнула богиня, и ручьи слез хлынули из ее глаз, а сборище завыло, словно в смертном страхе, потолок затрещал, книги посыпались с полок, и напрасно старик Мюнхгаузен вышел из своей рамы, чтобы призвать к порядку; гам и крик становились все громче, – и я бежал от безумцев, ревущих, точно в доме умалишенных, и спасся в историческом зале, в том благодатном месте, где стоят бок о бок священные статуи Аполлона Бельведерского и Венеры Медицейской; я бросился к ногам богини красоты, и, глядя на нее, я забыл о неистовом хаосе, от которого бежал; мой взор восторженно впивал гармонию и вечную прелесть ее несравненного тела, эллинский покой сошел мне в душу, и на мое чело, как благословение рая, излил сладчайшие звучания своей лиры Феб-Аполлон.

Проснувшись, я все еще слышал ласковый звон. Стада брели на пастбища, и это звенели их колокольчики. Милое золотое солнышко светило в окошко и озаряло

картинки на стенах комнаты. Это были сцены из эпохи Освободительной войны, правдиво изображавшие, как все мы были героями, затем сцены казней времен революции, Людовик XVI на гильотине и еще другие такие же отсечения голов, на которые и взглянуть-то нельзя, не поблагодарив бога за то, что спокойно лежишь в постели, пьешь вкусный кофе и голова твоя все так же комфортабельно сидит на твоих плечах.

Напившись кофе, одевшись, прочитав надписи на оконных стеклах и расплатившись в гостинице, я покинул Остероде.

В этом городе столько-то домов и столько-то жителей, и среди них несколько живых душ, как сказано подробнее в "Карманном путеводителе по Гарцу" Готтшаль-ка. Перед тем как выйти на шоссе, я взобрался на развалины древнего замка Остероде. От него осталась только половина высокой, с толстыми стенами башни, словно разъеденной раком. Дорога на Клаусталь опять поднималась в гору, и с одного из первых холмов я еще раз посмотрел вниз, в долину, где Остероде со своими красными крышами выглядывает из чащи зеленых сосновых лесов, как махровая роза. В лучах солнца все это казалось таким детским и милым. Сохранилась лишь половина башни, и видна была только ее внушительная задняя стена. Такая серая, изъеденная временем руина придает особую прелесть всему ландшафту и украшает его несравненно больше, чем какое-нибудь новенькое чистенькое здание, несмотря на весь блеск его молодости! И простоит такая руина дольше, чем оно, несмотря на свою дряхлость и заброшенность. Так же, как с древними замками, обстоит дело и со старыми поколениями.

В этой местности вы увидите еще немало старинных разрушенных замков.

Развалины Гарденберга возле Нортена – самые красивые. И хотя сердце у нас, как ему и полагается, находится с левой стороны груди – стороны либеральной,– все же нельзя не предаться некоторым элегическим чувствам при виде этих недоступных орлиных гнезд, где некогда обитали привилегированные хищники, передавшие своему хилому потомству только свои ненасытные аппетиты. Таковы были в то утро мои мысли. Чем дальше я уходил от Геттингена, тем больше оттаивала моя

душа. Под конец меня охватило присущее мне романтическое настроение, и я, шагая по дороге, сочинил следующие стихи:

Пробудись, мечта былая,

Сердце, глубь раскрой свою! Горечь слез и сладость песен Ключевой водой пролью.

Я пойду в тенистый ельник,

Где над лепетом воды

Бродят гордые олени,

Свищут милые дрозды.

Я хочу подняться в горы,

На крутые гребни скал,

Где на мертвых башнях замка Луч восхода заиграл.

Там, присев на серый камень, Оживлю мечтой моей

Славу прежних поколений

И величье давних дней.

Поросло бурьяном поле,

Где воитель молодой,

Всех повергнув на турнире,

Был увенчан как герой.

Плющ разросся на балконе,

Где прекрасной дамы взгляд Окрыленному победой

Был дороже всех наград.

Смерть, однако, поразила Этих баловней побед,

Всех ее коса настигнет,

И пески затянут след1.

Через некоторое время я нагнал бродячего подмастерья, который шел из Брауншвейга, и он рассказал мне, что там распространился слух, будто молодой гер

________________________________

1 Перевод .А. Ревича.

юг по пути в Святую землю был захвачен турками, и теперь они требуют за него огромный выкуп. Может быть, основанием для этой легенды послужило далекое путешествие, предпринятое герцогом. В народе еще живет традиционно-сказочный образ мыслей, который так пленительно выражен в "Герцоге Эрнсте". Сообщивший мне эту новость оказался подмастерьем-портным, приятным молодым человеком, настолько худым, что звезды могли бы просвечивать сквозь него, как сквозь туманных духов Оссиана, а в целом – то была чисто народная, причудливая помесь веселья и меланхолии. Это сказалось особенно ясно в той комической трогательности, с какой он спел прелестную народную песню "На заборе сидит жук, зумм, зумм!". У нас, немцев, это очень удачная черта: как человек ни безумен, всегда найдется еще более безумный, который поймет его. Только немец способен прочувствовать эту песню и, слушая ее, нахохотаться и наплакаться до смерти! Портной спел еще немало народных песен, в которых то и дело упоминались "карие очи", выдававшие южногерманское происхождение этих песен. Я знаю только одну-единственную песню, где говорится о "голубых очах" (она помещена в "Волшебном роге"), да и то сомневаюсь в ее подлинности. Но если Южная Германия – родина народной песни, то Северная–родина народной сказки, не менее прекрасного цветка, который я так часто встречаю во время своего путешествия. Лирика принадлежит югу, эпос – северу, Гете же принадлежит обоим. Я имел случай и тут убедиться, как глубоко проникло в жизнь народа слово Гете. Мой тощий попутчик временами напевал себе под нос: "Радость иль горесть, а мысли свободны". Подобное извращение текста у народа – явление обычное. Он спел также песню, где говорится о том, что "Лотхен над могилою Вертера грустит". Портной прямо растаял от сентиментальности при словах: "Одиноко плачу я над розой, где так часто месяц нас подстерегал! У ручья прозрачного тоскую, что о счастье нам тогда журчал". Но вскоре за тем он переменил тон и шаловливо сообщил мне: "У нас в Касселе есть в мастерской один пруссак – он сам такие стихи сочиняет; шва не умеет прострочить, а заведется в кармане грош, так сейчас же и жажда у него на два гроша, и когда во хмелю, то ему кажется, что небо – синий камзол, и он плачет, как дождевой же

лоб, и поет песни с двойной поэзией!" Что касается последнего выражения, то я: осведомился, что оно значит, но мой портняжка, подпрыгивая на своих козьих ножках, только повторял: "Двойная поэзия – это двойная поэзия!" Наконец я понял, что он имеет в виду стихи с двойной рифмой, а именно стансы. Однако долгая ходьба и встречный ветер все же сильно утомили этого рыцаря иглы. Он, правда, сделал еще несколько храбрых попыток продолжать путь и даже хвастал: "Ну, теперь я зашагаю вовсю!" Однако вскоре начал жаловаться на то, что натер себе мозоли, что мир слишком велик, и, наконец, бессильно опустился под деревом, покачал хилой головкой, как огорченная овечка хвостиком, и, меланхолически улыбаясь, воскликнул: "Вот я, клячонка несчастная, совсем замаялся!"

Горы становились все круче, сосновые леса внизу волновались, как зеленое море, а в голубом небе над ними плыли белые облака. Дикий облик местности смягчался ее гармонической цельностью и простотой. Как истинный поэт, природа не любит резких переходов. У облаков, какими бы причудливыми они ни казались, | белый или хотя бы мягкий колорит все же гармонически сочетается с голубым небом и зеленой землей, поэтому все краски ландшафта переходят друг в друга, как тихая музыка, и созерцанье природы всегда целит и успокаивает душу. Покойный Гофман изобразил бы облака пестрыми. Но природа, как и великий поэт, умеет простейшими средствами достигать величайших эффектов. Ведь в ее распоряжении только одно солнце, деревья, цветы, вода и любовь. Правда, если любви нет в сердце созерцающего, то и целое может представиться ему довольно жалким – тогда солнце всего лишь небесное тело, имеющее столько-то миль в поперечнике, деревья пригодны для топлива, цветы классифицируются по своим тычинкам, а вода – мокрая.

Мальчуган, собиравший в лесу хворост для своего больного дяди, указал мне на деревню Лербах: ее низенькие хижины под серыми кровлями бесконечно растянулись по долине – от начала до конца было, по крайней мере, полчаса ходьбы. Там, заявил он, живут зобастые дураки и белые негры – так называет народ альбиносов. Между мальчуганом и деревьями, видимо, существовало глубокое взаимопонимание, он приветствовал их, как

добрых знакомых, и они, шелестя, словно отвечали на его приветствие. Он свистал, как чижик, – отовсюду, щебеча, отзывались другие птицы, и не успел я оглянуться, как он со своей вязанкой хвороста и босыми ножонками, убегая вприпрыжку, уже скрылся в лесной чаще. "Дети, – подумал я, – моложе нас, они еще помнят, как тоже были деревьями и птицами, и поэтому еще способны их понимать; мы же слишком стары, у нас слишком много забот, а голова забита юриспруденцией и плохими стихами". Времена, когда это было иначе, живо выступили в моей памяти, едва я вошел в Клаусталь. Я добрался до этого хорошенького горного городка, который виден, лишь когда подойдешь к нему совсем близко, как раз в ту минуту, когда на колокольне било двенадцать и дети весело выбегали из школы. Славные мальчики, почти все краснощекие, голубоглазые, с волосами, как лен, они прыгали и резвились, пробуждая во мне грустно-веселые воспоминания о том, как некогда я сам, будучи таким же малышом в дюссельдорфской затхло-католической монастырской школе, бывало, целое утро просиживал на деревянной скамье и принужден был терпеть такую же уйму латыни, побоев и географии, а потому так же неистово радовался и веселился, когда старинный францисканский колокол наконец-то бил двенадцать. Дети догадались по моей сумке, что я не из здешних мест, и радушно стали здороваться со мной. Один из мальчиков сообщил мне, что у них сейчас был урок закона божьего, и показал королевский ганноверский катехизис, по которому их спрашивают о христианской религии. Книжица была прескверно отпечатана, и боюсь, что уже по одному этому изложенное в ней вероучение должно производить на детские души впечатление унылых прописных истин; мне также ужасно не понравилось, что таблица умножения, которая едва ли особенно вяжется с учением о пресвятой троице, – ведь единожды один всегда будет один, а не три, – напечатана тут же, на последней страничке, и с ранних лет толкает детей на преждевременные греховные сомнения. Мы, пруссаки, гораздо разумнее, и при всем рвении, с каким мы стремимся обращать на путь истины тех людей, которые хорошо умеют считать, все же остерегаемся печатать таблицу Умножения после катехизиса.

Назад к карточке книги "Путевые картины"

itexts.net

Генрих Гейне. Путевые картины

Генрих Гейне.

Путевые картины

---------------------------------------------------------------

Собрание сочинений. т.6

OCR: Алексей Аксуецкий http://justlife.narod.ruЎ http://justlife.narod.ru/

Origin: Генрих Гейне на сайте "Просто жизнь" Ў http://justlife.narod.ru/geine/geine01.htm

--------------------------------------------------------------- " * Путешествие по Гарцу * "

"ПРЕДИСЛОВИЕ К ФРАНЦУЗСКОМУ ИЗДАНИЮ 1834 ГОДА"

Всегда будет представляться трудным решение вопроса, как надлежит

переводить немецкого писателя на французский язык. Следует ли опускать там и

здесь мысли и образы, в тех случаях, когда они расходятся с цивилизованными

вкусами французов и когда они могли бы показаться им преувеличением,

неприятным и даже смешным? Или не следует ли вводить неприлизанного немца в

прекрасный парижский свет, со всей его зарейнской оригинальностью,

фантастически расцвеченного германизмами и перегруженного чрезмерно

романтической орнаментацией? Что до меня, то, на мой взгляд, не следует

передавать неприлизанный немецкий язык прирученной французской речью, и я

предстаю здесь самолично в моем прирожденном варварстве наподобие индейцев

шаррюасов, которым вы оказали прошлым летом столь благосклонный прием. Ведь

я тоже боец, каким был великий Такуабе. Он умер, и бренные останки его

благоговейно сохраняются в зоологическом музее Jardin des Plantes1, этом

Пантеоне животного царства.

Эта книга -- балаган. Войдите, не бойтесь. Я не такой злой, как

кажется. Я раскрасил себе лицо такими страшными красками лишь для того,

чтобы в бою напугать моих врагов. В сущности же, я кроток, как ягненок.

Успокойтесь и подайте мне руку. И мое оружие тоже можете потрогать, даже лук

и стрелы, ибо я затупил их наконечники, как делаем мы, варвары, всегда,

приближаясь к священному месту. Между нами говоря, эти

__________________

1 Ботанического сада (фр.). Речь идет о знаменитом ботаническом и

зоологическом саде в Париже. 5

стрелы были не только остры, но и ядовиты. Ныне они совершенно

безвредны и безобидны, и вы можете развлечься, рассматривая их пестрое

оперение; даже ваши дети могли бы поиграть ими.

Расстанусь с татуированным языком и стану объясняться по-французски.

Стиль, связь мыслей, переходы, резкие выходки, странность выражения --

словом, весь характер немецкого подлинника дословно, насколько это было

возможно, воспроизведен в этом французском переводе

"Reisebilder"1. Чувство красоты, изящество, приятность, грация

принесены в жертву буквальной точности. Теперь -- это немецкая книга на

французском языке, которая не имеет притязаний понравиться французским

читателям, но лишь познакомить их с чужеземным своеобразием. Словом, я

намерен поучать, а не только развлекать. Таким именно способом мы, немцы,

переводили иностранных писателей, и это было нам полезно: здесь мы усваивали

новые точки зрения, словесные формы и обороты речи. Такое приобретение не

повредит и вам.

Предположив прежде всего познакомить вас с характером этой экзотической

книги, я не видел необходимости представлять ее вам в полном виде прежде

всего потому, что многие эпизоды в ней, основанные на местных намеках и на

намеках, отражающих современность, на игре слов и иных особенностях этого

рода, не поддавались французской передаче; далее, потому, что многие места,

со всей враждебностью направленные против лиц, неизвестных во Франции, могли

во французском переводе подать повод к самым неприятным недоразумениям. В

связи с этим я опустил главный отрывок, где дано было изображение острова

Нордерней и немецкой знати. Отдел об Англии сокращен более чем вдвое; все

это относилось к тогдашней политике. Те же побуждения заставили меня

отказаться от ряда глав в отделе "Италия", написанном в 1828 году. И все же,

сказать правду, мне пришлось бы пожертвовать всем этим отделом, если бы я

вздумал по таким же соображениям воздерживаться от всего, касающегося

католической церкви. Однако я не мог позволить себе не устранить одну,

слишком резкую, часть, чрезмерно отдававшую ворчливым протестантским

______________________

1 "Путевых картин" (нем.).

6

рвением, оскорбляющим вкус веселой Франции. В Германии такое рвение ни

в коем случае не могло считаться неуместным, ибо в качестве протестанта я

имел возможность наносить обскурантам и Тартюфам вообще и немецким фарисеям

и саддукеям в частности удары гораздо более верные, чем если бы я говорил

как философ. Однако, чтобы читатели, вздумав сопоставить перевод с

подлинником, не могли на основании этих сокращений обвинять меня в

чрезмерных уступках, я объяснюсь с полной определенностью по этому вопросу.

Книга эта, за исключением нескольких страниц, написана до Июльской

революции. В эти годы политический гнет установил в Германии всеобщее глухое

безмолвие; умы впали в летаргию отчаяния, и человек, все же осмелившийся

заговорить, вынужден был высказаться с тем большей страстностью, чем более

он отчаялся в победе свободы и чем яростнее партия духовенства и

аристократии неистовствовала против него. Я употребляю эти выражения

"духовенство" и "аристократия" по привычке, так как в ту пору всегда

пользовался этими словами, когда в одиночестве вел эту полемику с

поборниками прошлого. Эти слова были тогда понятны всем, и я, должен

сознаться, жил тогда терминологией 1789 года и орудовал большим набором

тирад против клириков и дворянства, или, как я их там называл, против

духовенства и аристократии; но с тех пор я ушел дальше по пути прогресса, и

мои любезные немцы, разбуженные июльскими пушками, следовали по моим стопам

и говорят теперь языком 1789 года и даже 1793 года, однако настолько отстали

от меня, что потеряли меня из виду, и уверяют себя, что я остался позади их.

Меня обвиняют в чрезвычайной умеренности, в том, что я сошелся с

аристократами, и я предвижу день, когда меня обвинят в сговоре с

духовенством. На самом деле под словом "аристократия" я понимаю теперь не

только родовую знать, но всех, кто, как бы он ни назывался, живет за счет

народа. Прекрасная формула, которою мы, как и многими превосходными вещами,

обязаны сенсимонистам -- "эксплуатация человека человеком", -- ведет нас

Далеко за пределы всяких разглагольствований о привилегиях рождения. Наш

старый боевой клич против жречества равным образом заменен лучшим лозунгом.

Речь больше не идет о насильственном ниспровержении ста-

7

рой церкви, но о создании новой, и, далекие от желания уничтожить

жречество, мы хотим теперь сами стать жрецами.

Для Германии, несомненно, период отрицания еще не закончен; он едва

начался. Напротив, во Франции он как, будто приходит к концу; мне, во всяком

случае, представляется, что здесь следовало бы скорее отдаться положительным

устремлениям и заняться воссозданием всего благого и прекрасного, что есть в

наследии прошлого.

Из некоторого литературного суеверия я оставил немецкое заглавие моей

книги. Под именем "Reisebilder" она преуспела на свете (гораздо больше, чем

сам автор), и мне захотелось, чтобы она сохранила это счастливое название и

во французском издании.

Генрих Гейне

Париж, 20 мая 1834 г.

8

"Часть первая"

"ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ГАРЦУ"

"1824"

только смена, нерушима только смерть. Сердце каждым ударом наносит нам

рану, и жизнь вечно истекала бы кровью, если бы не поэзия. Она дарует нам

то, в чем отказала природа: золотое время, недоступное ржавчине, весну,

которая не увядает, безоблачное счастье и вечную молодость.

Берне

Фраки черные, чулочки,

Белоснежные манжеты,--

Только речи и объятья

Жарким сердцем не согреты,

Сердцем, бьющимся блаженно

В ожиданье высшей цели.

Ваши лживые печали

Мне до смерти надоели.

Ухожу от вас я в горы,

Где живут простые люди,

Где привольно веет ветер,

Где дышать свободней будет.

Ухожу от вас я в горы,

Где шумят густые ели,

Где журчат ключи и птицы

Вьются в облачной купели.

Вы, прилизанные дамы,

Вы, лощеные мужчины,

Как смешны мне будут сверху

Ваши гладкие долины!..1 Город Геттинген, прославленный своими колбасами и университетом,

принадлежит королю Ганноверскому, в нем имеются девятьсот девяносто девять

домашних очагов, разнообразные церкви, один родильный дом, одна

обсерватория, один карцер, одна библиотека и один винный погребок, где

отличное пиво. Протекающий через него ручей называется "Лейна" и летом

служит для купанья; вода в нем очень холодна, и он местами настолько широк,

что действительно пришлось хорошенько разбежаться, чтобы через этот ручей

перепрыгнуть. Сам город красив, но он лучше всего, если станешь к нему

спиной. Вероятно, он построен очень давно, так как, помнится, когда пять лет

назад я был зачислен в местный университет, а затем вскоре оттуда отчислен,

город уже казался седым и нравоучительным и в нем уже имелись в избытке

педеля, пуделя, диссертации, the dan-sants2, прачки, компендиумы,

жареные голуби, гвельфские ордена, профессорские кареты, головки для трубок,

гофраты, юстицраты, релегационсраты, профессора, проректоры, пробелы и

прочие пустые места. Иные даже утверждают, что город построен во времена

переселения народов, что каждое германское племя оставляло там по одному из

своих буйных отпрысков, откуда и народились все эти вандалы, фризы, швабы,

тевтоны, саксы, тюрингцы и т. д., которые и поныне, отличаясь лишь цветом

шапочек и кисточками трубок, кочуют ордами по Вендерштрассе и вечно

устраивают побоища на кровавых полях сражений при Разенмюле, Риченкруге и

Бовдене, все еще следуют нравам и обычаям эпохи переселения народов и

управляются частью своими князьями, -- их именуют петухи-вожаки, -- а частью

древним сводом законов, который называется "Студенческие обычаи" и

заслуживает быть включенным в leges barbaroruin3.

____________________________________

1 Перевод Ал. Дейча.

2 Чай с танцами (фр.).

3 Сборник законов варваров (лат.).

В общем, жители Геттингена делятся на студентов, профессоров,

филистеров и скотов, причем эти четыре сословия отнюдь не строго между собой

разграничены. Сословие скотов преобладает. Перечислять здесь имена всех

студентов и всех профессоров, ординарных и неординарных, было бы слишком

долго; к тому же в данную минуту не все имена студентов мне запомнились, а

среди профессоров есть много таких, которые и вовсе еще не имеют имени.

Число геттингенских филистеров, вероятно, очень велико, точно песок морской,

или, вернее говоря, точно грязь на берегу морском: когда я видел по утрам,

как они с грязными лицами и белыми прошениями торчат перед вратами

академического суда, я, право же, едва мог понять, каким образом богу

удалось сотворить столько всякого сброду.

Более подробно о городе Геттингене вы с успехом можете прочесть в его

описании, составленном К.-Ф.-Х. . Хотя я испытываю самую благоговейную

признательность к автору, который был моим врачом и сделал мне много добра,

все же я не могу безоговорочно рекомендовать его труд и должен упрекнуть его

в том, что он недостаточно решительно опровергает ложное мнение, будто у

геттингенских дам слишком большие ноги. Я даже потрудился немало дней, чтобы

солидно раскритиковать подобное мнение, ради этого прослушал курс

сравнительной анатомии, делал в библиотеке выписки из редчайших трудов,

часами изучал ноги дам, гуляющих по Вендерштрассе, и в ученейшем трактате,

где изложены плоды моих исследований, я говорю: 1) о ногах вообще, 2) о

ногах у древних, 3) о ногах слонов, 4) о ногах геттингенок, 5) сопоставляю

все, что уже сказано о ногах в "Саду Ульриха", 6) рассматриваю все эти ноги

в их взаимоотношениях и, воспользовавшись случаем, распространяюсь также по

поводу икр, колен и т. п.; и, наконец, 7) если смогу достать бумагу нужного

формата, то приложу еще несколько гравюр-Факсимиле, воспроизводящих точно

ноги геттингенских дам.

Когда я покинул Геттинген, было еще очень рано, ученый***, вероятно,

еще лежал в постели и видел свой обычный сон: будто он бродит в прекрасном

саду, где на клумбах растут только белые, исписанные цитатами бумажки, они

заманчиво поблескивают в солнечных лучах,

а он срывает то одну, то другую и бережно пересаживает их на новые

клумбы, между тем как соловьи сладчайшими песнями тешат его старое сердце.

Перед Вендскими воротами мне встретились два местных школьника, причем

один сказал другому: "Не, буду я больше водиться с Теодором, он -- негодяй,

ведь вчера он не знал, как родительный падеж от mensa"l. Хоть и

незначительны эти слова, но я должен привести их, более того, я бы даже

начертал их как девиз на городских воротах, ибо каковы отцы, таковы и детки,

а в этих словах вполне выражена ограниченная и сухая цитатная гордость

сверхученой Георгии-Августы.

На дороге веяло утренней прохладой, птицы пели так радостно, что и у

меня на душе становилось все свежей и радостней. Такое настроение было очень

кстати. За последнее время я не вылезал из стойла пандектов, римские

казуисты словно серой паутиной опутали мой ум, сердце, словно железными

тисками, было зажато параграфами своекорыстных правовых систем, и у меня в

ушах все еще звучало: Трибониан, Юстиниан, Гермогениан и Глу-пиан, -- а

сидевшую под деревом нежную парочку я чуть не принял за особое издание

Corpus juris2 со сплетенными руками.

Началось оживленье. По дороге потянулись молочницы, а также погонщики

со своими серыми питомцами. За Венде мне встретились Шефер и Дорис. Однако

это была не идиллическая парочка, воспетая Гесснером, но два дюжих

университетских педеля, обязанных бдительно следить за тем, чтобы в Бовдене

студенты не дрались на дуэли и чтобы никакие новые идеи, которые до сих пор

должны подвергаться карантину целыми десятилетиями, не проникли в Геттинген,

ввезенные контрабандой каким-нибудь мыслящим приват-доцентом. Шефер

чистосердечно приветствовал меня как собрата по перу, ибо он тоже писатель и

частенько упоминал обо мне в своих полугодовых писаниях; кроме того, он,

частенько являясь ко мне с немедленным вызовом и не заставая дома, цитировал

мое имя в выписке из протокола и был так любезен, что писал мелом вызов на

дверях моей

_______________________

1 Стол (лат.).

2 Свода законов (лат.). комнаты. Время от времени мимо меня проезжала одноконная повозка,

набитая студентами, уезжавшими на каникулы, а то и навсегда. В подобных

университетских городах -- вечные приезды и of ъезды, ибо каждые три года

прибывает новое поколение студентов, -- это непрерывный человеческий поток,

где волна одного семестра сменяется другой, и только старые профессора

остаются на месте среди всеобщего движения, стоят неизменно и непоколебимо,

подобно египетским пирамидам, с той лишь разницей, что в университетских

пирамидах не таится никакой мудрости.

Из миртовой рощи возле Раушенвассера выехали верхом два многообещающих

юноши. Женщина, занимающаяся там своим горизонтальным ремеслом, проводила их

до большой дороги, опытной рукой похлопала лошадей по тощим бокам, громко

расхохоталась, когда один из всадников галантно стегнул ее плеткой по

широкому заду, и направилась к Бовдену. Юноши же поскакали в Нортен; они

весьма остроумно орали и весьма мило распевали песенку Россини: "Пей пиво,

Лиза, Лиза дорогая". Эти звуки еще долго доносились до меня; однако я скоро

совсем потерял из виду прелестных певцов, ибо они бешено пришпоривали и

нахлестывали своих коней, в характере которых, видимо, преобладала чисто

немецкая медлительность. Нигде нет такого живодерства, как в Геттингене, и

нередко, видя, как несчастная хромая кляча ради скудного пропитания

обливается потом и терпит от наших раушенвассерских рыцарей подобные муки

или тащит повозку, набитую студентами, я думал: "Ах ты, бедное животное,

наверное, твои предки вкусили в раю запретного овса!"

В нортенском трактире я снова встретил обоих юношей. Один поглощал

селедочный салат, другой развлекался беседой со служанкой Фузией Каниной,

одетой в желтую кожу, как долговая книга. Он сказал ей несколько

любезностей, и в конце концов они схватились врукопашную. Чтобы облегчить

свою сумку, я извлек оттуда мои синие панталоны, весьма примечательные в

историческом отношении, и подарил их маленькому кель-НеРУ, прозванному

"Колибри". Тем временем Буссения, старуха хозяйка, принесла мне бутерброд и

укоряла за то, что я теперь столь редко ее посещаю, а она меня так любит.

Когда я оставил Нортен, солнце сияло в небе уже высоко и ярко. Желая

мне добра, оно стало усердно печь мне голову, чтобы все мои незрелые мысли

дозрели. Не следовало также пренебрегать и милым солнышком на вывеске

трактира в Нордгейме: я завернул туда, и оказалось, что обед уже готов. Все

кушанья были вкусно приготовлены и понравились мне гораздо больше безвкусной

академической пищи -- трески без соли, сухой, как подошва, и протухшей

капусты, которой меня кормили в Геттингене. Несколько успокоив свой желудок,

я заметил в той же комнате господина с двумя дамами, которые, видимо, уже

собирались уезжать. Господин был весь в зеленом, даже очки у него были

зеленые, и они отбрасывали на его медно-красный нос зеленые отблески цвета

медянки, а сам он напоминал царя Навуходоносора в последние годы жизни,

когда тот, согласно преданию, питался, подобно какому-нибудь лесному

животному, одним салатом. Зеленый господин попросил, чтобы я рекомендовал

ему гостиницу в Геттингене, и я посоветовал ему спросить хотя бы у первого

встречного студента, где "Брюбахский отель". Одна из дам оказалась его

супругой -- рослая, обширная женщина, с красным, в целую квадратную милю,

лицом и ямочками на щеках, походившими на плевательницы для амуров, с

длинным отвислым подбородком, казавшимся неудачным продолжением лица, и

вздыбленной грудью, огражденной крахмальным кружевом и воротничком в

зубчатых фестончиках и напоминавшей крепость с башенками и бастионами,-- но,

так же как и другие крепости, о которых говорит Филипп Македонский, она едва

ли была способна противиться ослу, нагруженному золотом. Другая дама --

сестра господина -- представляла собой полную противоположность первой. Если

та вела свою родословную от тучных фараоновых коров, то вторая, несомненно,

происходила от тощих. Лицо -- сплошной рот, от уха до уха, грудь безотрадно

плоская, как Люнебургская степь: вся как бы вываренная фигура этой дамы

напоминала. даровой обед для бедных студентов-теологов. Обе спросили меня

одновременно: останавливаются ли в "Брюбахском отеле" порядочные люди? Я

подтвердил это со спокойной совестью, и когда прелестный трилистник отбыл, я

поклонился им еще раз через окно. Хозяин "Солнца" хитро ухмылялся,--он, ве-

роятно, знал, что в Геттингене "Брюбахским отелем" студенты называют

карцер.

За Нордгеймом местность становится гористой и то здесь, то там

появляются живописные возвышенности. По дороге мне встречались главным

образом лавочники, спешившие на Брауншвейгскую ярмарку, и целые стаи женщин,

причем каждая тащила на спине огромные, чуть не с дом, обтянутые белым

полотном плетенки. Там сидели в плену самые разнообразные певчие птицы,

которые неустанно пищали и щебетали, а несшие их женщины шли, весело

подпрыгивая и болтая. Мне показалось очень смешным, что одни птицы тащат

других на рынок.

Была совершенно черная ночь, когда я дошел до Остероде. Есть мне не

хотелось, и я сейчас же лег. Я устал, как пес, и спал, как бог. Мне

приснилось, что я вернулся в Геттинген -- в тамошнюю библиотеку. Я стоял в

углу юридического зала, рылся в старых диссертациях и углубился в чтение, а

когда поднял голову, то, к удивлению своему, заметил, что уже ночь и

хрустальные люстры освещают зал. Часы на ближней церкви как раз пробили

двенадцать, двери зала распахнулись, и вошла гордая, исполинского роста

женщина, а за ней благоговейно следовали члены и ассистенты юридического

факультета. Хотя великанша была уже немолода, все же ее черты отличались

строгой красотой. Каждый взгляд ее выдавал, что она дочь титанов, мощная

Фемида; в одной руке небрежно держала она меч и весы, а в другой -- свиток

пергамента, и два молодых doctores jurisl несли шлейф ее серой выцветшей

одежды; справа суетливо подпрыгивал и вертелся возле нее щуплый придворный

советник Рустикус, этот Ликург Ганновера, и декламировал отрывок из своего

нового законопроекта; слева галантно ковылял cavaliere servente2 богини,

тайный советник юстиции Куяциус; он был в отличном настроении и то и дело

отпускал юридические остроты, причем сам смеялся над ними столь искренне,

что даже строгая богиня не раз склонялась к нему с улыбкой, хлопала его по

плечу свитком пергамента и дружески шептала: "Ветреный плутишка, ты,

любитель рубить деревья

_________________________

1 Доктора прав (лат.).

2 Придворный кавалер (ит.).

с макушки!" Тут каждый из остальных господ тоже стал подходить к ней, и

у каждого оказалось в запасе какое-нибудь замечаньице или улыбочка, только

что придуманная системка, или гипотезка, или другой какбй-нибудь выкидыш из

собственной головки. Затем в открытые двери зала вошли еще какие-то господа,

объявившие себя также великими собратьями славного Ордена юристов; это были

по большей части неуклюжие, настороженные субъекты, они тотчас с огромным

самодовольством пустились в определения, разграничения и дискуссии по поводу

каждого пунктика каждой главы пандектов. А тем временем входили все новые

фигуры -- старые законоведы в допотопных одеждах, в белых париках с

косичками и давно забытыми лицами, крайне изумленные тем, что их, этих

прославленных знаменитостей минувшего века, не очень-то теперь почитают; и

они тоже, на свой лад, присоединялись к общему гулу, гомону, гоготу,

которые, подобно морскому прибою, все смятеннее и громче вздымались, бушуя,

вокруг великой богини, пока она, наконец, потеряв терпение, с устрашающей

исполинской скорбью не воскликнула: "Молчите! Молчите! Я слышу голос

дорогого моего Прометея: коварной властью, немым насилием прикован он,

неповинный, к скале мучений, и все наши споры и болтовня не освежат его ран

и не разобьют оков!.." Так воскликнула богиня, и ручьи слез хлынули из ее

глаз, а сборище завыло, словно в смертном страхе, потолок затрещал, книги

посыпались с полок, и напрасно старик Мюнхгаузен вышел из своей рамы, чтобы

призвать к порядку; гам и крик становились все громче, -- и я бежал от

безумцев, ревущих, точно в доме умалишенных, и спасся в историческом зале, в

Поделитесь с Вашими друзьями:

psihdocs.ru

Путевые картины - Русская электронная библиотека

Генрих Гейне

Путевые картины

* Путешествие по Гарцу *

ПРЕДИСЛОВИЕ К ФРАНЦУЗСКОМУ ИЗДАНИЮ 1834 ГОДА

Всегда будет представляться трудным решение вопроса- как надлежит переводить немецкого писателя на французский язык. Следует ли опускать там и здесь мысли и образы- в тех случаях- когда они расходятся с цивилизованными вкусами французов и когда они могли бы показаться им преувеличением- неприятным и даже смешным? Или не следует ли вводить неприлизанного немца в прекрасный парижский свет- со всей его зарейнской оригинальностью- фантастически расцвеченного германизмами и перегруженного чрезмерно романтической орнаментацией? Что до меня- то- на мой взгляд- не следует передавать неприлизанный ...

Случайный отрывок из книги :

Для Германии, несомненно, период отрицания еще не закончен; он едва начался. Напротив, во Франции он как, будто приходит к концу; мне, во всяком случае, представляется, что здесь следовало бы скорее отдаться положительным устремлениям и заняться воссозданием всего благого и прекрасного, что есть в наследии прошлого.

Из некоторого литературного суеверия я оставил немецкое заглавие моей книги. Под именем "Reisebilder" она преуспела на свете (гораздо больше, чем сам автор), и мне захотелось, чтобы она сохранила это счастливое название и во французском издании.

Генрих Гейне

Париж, 20 мая 1834 г.

8

Часть первая ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ГАРЦУ 1824

только смена, нерушима только смерть. Сердце каждым ударом наносит нам рану, и жизнь вечно истекала бы кровью, если бы не поэзия. Она дарует нам то, в чем отказала природа: золотое время, недоступное ржавчине, весну, которая не увядает, безоблачное счастье и вечную молодость.

Берне

Фраки черные, чулочки,

Белоснежные манжеты,-

Только речи и объятья

Жарким сердцем не согреты,

Сердцем, бьющимся блаженно

В ожиданье высшей цели.

Ваши лживые печали

Мне до смерти надоели.

Ухожу от вас я в горы,

Где живут простые люди,

Где привольно веет ветер,

Где дышать свободней будет.

www.rubiteka.ru