ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА - блог Наталии Юшковой. Рассказ картина


РАССКАЗ «КАРТИНА». Легенды и притчи, рассказы о йоге

РАССКАЗ «КАРТИНА»

Возле подъезда двухэтажного дома стояла дубовая скамья. К вечеру сюда слетались почирикать старушки, как воробьи на прикормленное место. Вот и сейчас две товарки расклевывали теплый мякиш новостей:

— Ромка-то, паренек из семнадцатой, картины свои стал продавать! Слышите, Алевтина Александровна, утром пошла на базар, смотрю — толпа стоит. Протиснулась в середку, вижу — ба-атюшки, Ромка наш! Сидит на асфальте, как факир индийский! Сидит в позе «мотоса». Глаза прикрыл и молчит. И люди молчат. Картину Ромкину разглядывают. Только вот деньги что-то никто не достает. Да и про цену никто не спрашивает.

— И че, шибко хороша картина-т? Может, не зазря Ромку Рафаэлем кличут? — усмехнулась в юношеские усики Алевтина Александровна, маленькая, бойкая пенсионерка лет пятидесяти пяти.

— Знаете, сперва я пришла как-то в замешательство. Казалось, альтермотива тут одна: или нам пора на погост, или Ромке в психушку. Но, вот…

— В психушку, говоришь? Да, давно ему пора. А че, опять че ль запретное че намулевал, противозаконное? Не тяни, сказывай. Ты ведь учительша, все знаш-понимаш. Да и я как-то шла мимо магазина и видела, как он разговаривает все с кем-то. Хотя в замочной скважине окромя его никого и не было…

— Вы знаете, Алевтина Александровна, заумь какая-то… Да, но заумь-то — заумь, а вот, поди ж ты, — глаз не оторвать, дьявольщина какая-то! Я и уходила от картины, и снова возвращалась, и опять уходила в магазин, но сила неведомая вновь приводила мои ноги к ней…

— А че там, на картинке-т?

— А на картине, а на картине, Алевтина Александровна, — город… Радужный, мажорный, с голубиной душой… Навроде бы это наш город, Тутаев. А только не он это! Не наш. Собор Воскресенский… Легкий, прозрачный, и на картине прозрачность слегка дрожит, вся — голубая, золотая… Звонница в небе плавает в малиновых полутонах. И левобережье — кра-си-во-е! — будто бы наше. Только не наше. И вид такой, как откуда-то сверху. Как на водокачку поставить еще три водокачки, потом забраться на самый верх и посмотреть вниз… И крупнопанельных домов там нету. И современных зданий нет. И нашего моторного завода нету и в помине!

— И моторного не-е-ет? Как это — нет? Да ты что говоришь? Это как же? А где же мой сынок Гришаня вкалывать теперича будет? Да за это, знашь, да за это — и в тюрьму мало!

— Ой, Алевтина, там вместо нашего промотного завода — серебряный пруд стоит и выпускает не дизеля, а белых гусей-лебедей. А вокруг — рощи, перелески, парки, скверы изумрудные. В общем, не Тутаев это наш, а сады Едема.

— А Казанска церква?

— И Казанская, и Покровская на месте!

— Хи-хи, так это он, Таньк, наш город Романов-Борисоглебск в прошлом намулевал, до революции!

— Да нет же, говорю. Ты слушай! Вместо наших девятиэтажек и «хрущеб» другие дома стоят — инопланетные! Такие, ты знаешь, египетские пирамидки, только размерами с двухэтажный дом. Пирамидки изнутри светятся, радугой играют. А вокруг, а вокруг — сады цветут, фонтаны искрятся, птицы поют. От фонтанов даже у меня лицо увлажнилось… И запах парного молока идет от картины.

— Опамятуйся, Тьянсергевна, свят-свят, — перекрестилась Алевтина, — да где ж это видано, чтоб из картины брызги летели, чтоб из картины птицы пели и запахом пахло?..

— И деревья сандальные, фиговые и миртовые — и кругом ароматы распускают. И еще запах Черного моря, профсоюзного курорта и звезд… И детей там много-много, как тараканов на кухне. И взрослые-то — все, как дети, все веселые, смеются, по газонам и паркам скачут, подобно саранче.

— Этого с трезва не нарисуешь, — покачала головой собеседница.

— А сверху над этим разноцветным городом, над малиновым пением колоколов, над золотою дымкою реки Волги, над пшеничными полями, изумрудными лесами летит мальчик. Мальчонка, ну, ему лет 12–13 на вид, он, может, вовсе и не летит, а висит на чем-то. Крыльев-то у него на картине нету. Ты знаешь, обыкновенный мальчишка, щека в чернилах, в перештопанных штанах с пузырящимися коленками. Похожий очень на Петьку из четвертой квартиры. Босиком, локоточки в ссадинах, лоб в зеленке. И глядит сорванец на эти поля-леса, на волшебный город внизу широко распахнутыми глазами. И проплывает он по картине в неестественной позе — будто бы он залез на забор яблоки воровать в Катькином саду, а увидел вдруг такое, такое…

— Свят-свят-свят… Да-а, тут без конопли и мака явно не обошлося! Ну и че, купили картину-т?

— Картину-т, не… Ты же знаешь — у наших горожан поголовно очень среднее образование… Да и на кой она им? Я тут вот что подумала, Алевтина Александровна — а может, это будущее нашего города? А может, этот ненормальный уже побывал там, в нашем будущем, и захотел всем людям рассказать о том, что увидел? А может… Ох, стой, кажется, кто-то сюда идет! — вдруг встрепенулась Татьяна Сергеевна, и разговор двух сверстниц прервался.

Во двор морской походкой ввинчивался, как дым из трубы парохода, странный субъект. Он был плотен, невысок, легок. Черные бородка и усы украшали его горбоносое лицо. На голове был лихо сдвинут набок черный берет. Клок черных, как смоль, волос, похожий на перо, выбивался из-под берета. Незнакомец, насвистывая знакомую мелодию, направлялся прямо к двум чирикающим товаркам.

— А вот и я! — пропел он приятным баритоном.

«Это он из «Фауста» мелодию насвистывает, — про себя удивилась Татьяна Сергеевна. — Не к добру…»

— Мое почтение, благородные дамы! — театрально склонил голову бородач.

— Да это же Диомид Иосифович, художник из Питера! — толкнула плечом соседку Алевтина Александровна. — Дом-то евонный на той стороне. У Федоры с водокачки давече купил, ну помнишь, я тебе говорила — под дачу!..

— Дио-мид, художник? — переспросила Татьяна Сергеевна, нет, не помню…

— Можно просто Дима, голубушка. Давайте будем проще, без фамильярностей. Или — Дёма… Как вам будет угодно-с…

«Дема, Демонид», — промелькнуло у Татьяны Сергеевны, — и гость в берете немедленно отозвался: «Сатана там правит ба-ал, там правит бал…»

— А вас, Татьяна Сергеевна, как звать-величать? — склонился черноголовый.

— Тьянсергевна, — одеревенела бывшая учительница.

Саблезубые глаза чернобородого радостно сверкнули:

— Очч-ень, оччень р-рад! Весьма приятно-с! А вас, Алевтина Александровна, как по имени-отчеству?

— Алевтина…

— Какое прекрасное имя! А не подскажете ли, синички мои сизокрылые, не в этом ли теремочке в 17 квартире обитает мой юный друг Роман Восьмеркин по прозвищу Рафаэль?

— В семнадцатой келье и числится, — ожила Алевтина. — Только, малиновый ты наш, дома его счас нетути!

— Нехорош-шо-с-с, некрасиво-с обманывать столичных гостей. Нельзя же так, ласточки мои, ко всем без разбору, с подозрением! Я же не горланю, не бью стекла. И потом, у меня чувство верной ноты-с! Ваши шутки, мадам-с, могут закончиться для вас отнюдь не весело. Тем более, что мой друг Рафаэлло только что вернулся с рыночной площади! — гость отвесил реверанс и растворился в подъезде.

Подруги как-то сразу сникли и погасли. Неожиданный визит затемнил обстоятельства их беседы. Через четверть часа из подъезда донеслась знакомая мелодия из «Фауста», и перед ними вновь возник подозрительный субъект в черном берете.

— Мое почтение, мадам-с! Честь имею! — в левой руке он держал завернутую в мешковину картину. Товарки ее узнали сразу.

— Че, купить решил, сынок? Че молчишь-то, тебя, чай, спрашивают! — зло скривила губы Алевтина Александровна.

— Да как вам сказать… В некотором роде это моя картина. Моей кисти, моего усердного труда плод…

— Неужели Ромка отважился продать картину? — прошептала Татьяна Сергеевна. — Ведь это… Это — как душу… Значит, у нас не будет теперь никакого будущего… Как же мы теперь — без души, без будущего?.. И что теперь нам — вот так вечно по-колено в грязи и в нищете по-брови?..

— Искренне сожалею, — холодно поклонился гость, — но в этой стране все так живут. Живут же, и ничего… До свида…

Но тут Алевтина Александровна мертвой хваткой вцепилась в холст:

— Граблют! Убива-аю-ут! Спаси-ите! Мириция, мириция-а, карау-ул!..

— Ах, как горяча ваша кровь, сударыня! — отбросил старушку чернобородый. — Что ж ты, девица, вся дрожишь? Али не рада мне? Али дар мой не хорош? Так я вам компенсацию выдам от нашего ведомства за причиненное беспокойство! — гость вынул из безразмерного кармана брюк огромный пук пятитысячных купюр и подбросил его вверх. — До свидания, девочки-и… до скорого свида-а… — и гость растаял, растворился в дрожащем воздухе, как дым над трубой парохода.

— А деньги-т, деньги-т настоящие, Тьянсергевна! — Алевтина ползала на четвереньках по земле, выискивая среди пожухшей травы вечнозеленые купюры…

— Настоящие, да не наши!

— Да брось ты, Таньк! Че ты? Да черт с ней, с картиной евоной! Все равно наш народ ниче не поймет в ней! Не по нам такие картины! Ой, не по на-ам… Смотри, Таньк, че кругом деется, а ты!.. Так, говоришь, люди там радостные и смеются, и дети на картине, как тараканы, по газонам бегают?

Алевтина выкатила грудь колесом, грудь, которую распирало от обложивших ее банкнот, и, подбоченившись, пошла лихо отплясывать под частушку на заросшей сорняками клумбе:

«Не ходите, девки, замуж за Ивана Кузина!..»

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

esoterics.wikireading.ru

Десять занимательных историй о картинах из Третьяковской галереи

Сегодня в каждом музее можно послушать замечательных экскурсоводов, которые подробно расскажут и о собрании, и о художниках, в нем представленных. В то же время многие родители знают, что большинству детей сложно провести в музее даже час, а рассказы об истории живописи довольно быстро их утомляют. Чтобы дети в музее не заскучали, мы предлагаем «шпаргалку» для родителей — десять занимательных историй о картинах из Третьяковской галереи, которые будут интересны и детям, и взрослым.

1. Иван Крамской. «Русалки», 1871 г. русалкиИван Крамской в первую очередь известен как автор картины «Неизвестная» (ее часто ошибочно называют «Незнакомка»), а также целого ряда прекрасных портретов: Льва Толстого, Ивана Шишкина, Дмитрия Менделеева. Но детям лучше начинать знакомство с его творчеством с волшебной картины «Русалки», с которой связана вот какая история.В августе 1871 года художник Иван Крамской гостил в загородном имении своего знакомого, любителя искусства и знаменитого мецената Павла Строганова. Гуляя по вечерам, он любовался луной и восхищался ее волшебным светом. Во время этих прогулок художник решил написать ночной пейзаж и постараться передать все очарование, все волшебство лунной ночи, «поймать луну» — по его собственному выражению.Крамской приступил к работе над картиной. Появились берег реки в лунную ночь, пригорок и домик на нем, окруженный тополями. Пейзаж был прекрасен, но чего-то не хватало — волшебство на холсте не рождалось. На помощь художнику пришла книга Николая Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки», точнее история под названием «Майская ночь, или Утопленница» — сказочная и немного жутковатая. И вот на картине появились девушки-русалки, освещенные лунным светом.Художник так тщательно работал над картиной, что она стала ему сниться и ему постоянно хотелось что-то в ней доделать. Спустя год после того, как ее купил основатель Третьяковской галереи — Павел Третьяков, — Крамской в очередной раз захотел что-то в ней изменить и вносил небольшие правки прямо в выставочном зале.Полотно Крамского стало первой «сказочной» картиной в истории русской живописи.

2. Василий Верещагин. «Апофеоз войны», 1871 г.Апофеоз войныТак сложилось, что люди воевали всегда. Испокон веков отважные вожди и могущественные правители снаряжали свои армии и отправляли их на войну. Конечно же, они хотели, чтобы об их военных подвигах узнали далекие потомки, поэтому поэты слагали стихи и песни, а художники создавали прекрасные картины и скульптуры. На этих картинах война обычно походила на праздник — яркие краски, бесстрашные воины, идущие в бой…Художник Василий Верещагин знал о войне не понаслышке — он не раз принимал участие в боях — и написал множество картин, на которых изобразил то, что видел собственными глазами: не только бравых солдат и их военачальников, но и кровь, боль и страдание.Однажды он задумался о том, как показать в одной картине все ужасы войны, как дать зрителям понять, что война — это всегда горе и смерть, как дать другим взглянуть на ее отвратительные подробности? Он понял, что недостаточно написать картину с полем боя, усеянным погибшими воинами, — такие полотна были и раньше. Верещагин придумал символ войны, образ, только взглянув на который, каждый сможет представить, насколько страшна любая война. Он написал выжженную пустыню, посреди которой возвышается пирамида из человеческих черепов. Вокруг — лишь сухие, безжизненные деревья, и только воронье слетается на свой пир. Вдалеке виднеется полуразрушенный город, и зритель с легкостью может догадаться, что и там жизни больше нет.

3. Алексей Саврасов. «Грачи прилетели», 1871 г.Грачи прилетелиКартину «Грачи прилетели» все знают с детства, и наверняка каждый писал по ней школьные сочинения. И сегодня учителя обязательно расскажут детям про лирические пейзажи Саврасова и про то, что уже в самом названии этой картины слышится радостное предвестие утра года и все в ней исполнено глубокого, близкого сердцу смысла. Между тем, мало кто знает о том, что знаменитых «Грачей…», равно как и всех остальных работ Саврасова, могло и вовсе не быть.Алексей Саврасов был сыном мелкого московского галантерейщика. Желание мальчика заниматься живописью не вызывало у родителя восторга, но тем не менее в Московское училище живописи и ваяния Кондрат Саврасов сына отпустил. И учителя, и одноклассники признавали талант юного художника и прочили ему великое будущее. Но сложилось так, что, не проучившись и года, Алексей, по-видимому, из-за болезни матери, был вынужден прекратить учебу. Его преподаватель Карл Рабус обратился за помощью к обер-полицмейстеру Москвы генерал-майору Ивану Лужину, который помог талантливому юноше получить художественное образование.Если бы Лужин не принял участия в судьбе молодого художника, одна из самых известных картин в истории отечественной живописи никогда не появилась бы на свет.

4. Василий Поленов. «Московский дворик», 1878 г.Московский дворикИногда, для того чтобы написать прекрасную картину, художник много путешествует, долго и придирчиво ищет самые красивые виды, в конце концов, находит заветное место и раз за разом приходит туда с этюдником. А бывает и так, что для того, чтобы создать замечательную работу, ему достаточно просто подойти к собственному окну, взглянуть на совершенно обычный московский дворик — и случается чудо, появляется удивительный пейзаж, наполненный светом и воздухом.Именно такое чудо произошло с художником Василием Поленовым, который выглянул из окна своей квартиры в начале лета 1878 года и довольно быстро написал увиденное. Легко скользят по небу облака, все выше поднимается солнце, нагревая своим теплом землю, зажигая блеском купола церквей, укорачивая густые тени… Казалось бы — незамысловатая картина, к которой сам художник поначалу серьезно не относился: написал и почти забыл о ней. Но тут его пригласили принять участие в выставке. Ничего значительного у него не оказалось, и Поленов решил выставить «Московский дворик».Как ни странно, именно эта «незначительная картинка» принесла Василию Поленову известность и славу — ее полюбили и публика, и критики: в ней есть и тепло, и яркие краски, а ее героев можно рассматривать бесконечно, придумывая историю про каждого из них.

5. Иван Шишкин. «Утро в сосновом лесу», 1889 г.Утро в сосновом лесу«Утро в сосновом лесу» Ивана Шишкина — наверное, самая знаменитая картина из коллекции Третьяковской галереи. В нашей стране ее знают все, благодаря репродукциям в школьных учебниках, а может, благодаря шоколадным конфетам «Мишка косолапый».Но далеко не всем известно, что сам Шишкин написал только утренний лес в туманной дымке, а к медведям отношения не имеет. Эта картина — плод совместного творчества Шишкина и его друга, художника Константина Савицкого.Иван Шишкин был непревзойденным мастером изображать всякие ботанические тонкости — критик Александр Бенуа его изрядно ругал за пристрастие к фотографической точности, называл его картины безжизненными и холодными. А вот с зоологией художник не дружил. Рассказывают, что именно поэтому Шишкин обратился к Савицкому с просьбой помочь ему с медведями. Савицкий приятелю не отказал, но всерьез к своей работе не отнесся — и подпись ставить не стал.Позже Павел Третьяков приобрел это полотно у Шишкина, и художник предложил Савицкому оставить подпись на картине — все-таки они вместе над ней работали. Савицкий так и сделал, однако Третьякову это не понравилось. Заявив, что картину он покупал у Шишкина, а про Савицкого и знать ничего не желает, потребовал растворитель и собственными руками удалил «лишнюю» подпись. Так и получилось, что сегодня в Третьяковской галерее указывают авторство только одного художника.

6. Виктор Васнецов. «Богатыри», 1898 г.богатыриСамым «сказочным» художником в истории русской живописи считается Виктор Васнецов — именно его кисти принадлежат такие известные работы, как «Аленушка», «Витязь на распутье», «Богатырский скок» и многие другие. Но самая его известная картина — «Богатыри», на которой изображены главные герои русских былин.Сам художник описывал картину так: «Богатыри Добрыня, Илья и Алеша Попович на богатырском выезде — примечают в поле, нет ли где ворога, не обижают ли где кого?».Посередине на вороном коне Илья Муромец, смотрит вдаль из-под ладони, в одной руке у богатыря копье, в другой булатная палица. Слева на белом коне Добрыня Никитич, вынимает меч из ножен. Справа на коне рыжей масти Алеша Попович, держит в руках лук со стрелами. С героями этой картины — точнее с их прообразами — связана любопытная история.Виктор Васнецов долго думал, как должен выглядеть Илья Муромец, и долго не мог найти «правильное» лицо — смелое, честное, выражающее одновременно и силу, и доброту. Но однажды совершенно случайно он встретился с крестьянином Иваном Петровым, который приехал в Москву на заработки. Художник был поражен — на московской улице он увидел настоящего Илью Муромца. Крестьянин согласился позировать Васнецову и… остался в веках.В былинах Добрыня Никитич довольно молод, но на картине Васнецова почему-то изображен человек средних лет. Почему же художник решил столь вольно поступить с народными сказаниями? Разгадка проста: в образе Добрыни Васнецов изобразил себя, достаточно сравнить картину с портретами и фотографиями художника.

7. Валентин Серов. «Девочка с персиками. Портрет В. С. Мамонтовой», 1887 г.Девочка с персиками«Девочка с персиками» — один из самых известных портретов в истории русской живописи, написанный художником Валентином Серовым.Девочка на портрете — Верочка, дочь мецената Саввы Мамонтова, в доме которого художник часто бывал. Интересно, что персики, лежащие на столе, не были привезены из теплых краев, а выросли неподалеку от Москвы, прямо в усадьбе Абрамцево, что в XIX веке было делом совсем необычным. У Мамонтова работал садовник-волшебник — в его умелых руках фруктовые деревья цвели даже в феврале, а урожай собирали уже в начале лета.Благодаря серовскому портрету, Вера Мамонтова вошла в историю, но сам художник вспоминал, каких трудов стоило ему уговорить позировать 12-летнюю девочку, которая отличалась на редкость непоседливым характером. Серов работал над картиной почти месяц, и каждый день Вера по несколько часов смирно сидела в столовой.Труды оказались не напрасными: когда художник представил портрет на выставке, картина очень понравилась публике. И сегодня, спустя более ста лет, «Девочка с персиками» восхищает посетителей Третьяковской галереи.

8. Илья Репин. «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года», 1883–1885 гг.Иван ГрозныйРазглядывая ту или иную картину, нередко задаешься вопросом, что послужило источником вдохновения для художника, что подтолкнуло его написать именно такую работу? В случае с картиной Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» догадаться об истинных причинах совсем непросто.На картине изображен легендарный эпизод из жизни Ивана Грозного, когда он в припадке гнева нанес смертельный удар своему сыну царевичу Ивану. Впрочем, многие историки считают, что на самом деле убийства не было и царевич умер от болезни, а вовсе не от руки своего отца. Казалось бы, что может заставить художника обратиться к подобному историческому эпизоду?Как вспоминал сам художник, мысль написать картину «Иван Грозный и сын его Иван» появилась у него после… концерта, на котором он услышал музыку композитора Римского-Корсакова. Это была симфоническая сюита «Антар». Звуки музыки завладели художником, и он захотел воплотить в живописи настроение, которое создалось у него под влиянием этого произведения.Но не только музыка стала источником вдохновения. Путешествуя по Европе в 1883 году, Репин посетил бой быков. Вид этого кровавого зрелища впечатлил художника, который писал о том, что, «заразившись… этой кровавостью, по приезде домой, сейчас же принялся за кровавую сцену “Иван Грозный с сыном”. И картина крови имела большой успех».

9. Михаил Врубель. «Демон сидящий», 1890 г.Демон сидящийКак иногда много значит название картины. Что видит зритель при первом взгляде на полотно Михаила Врубеля «Демон сидящий»? Мускулистый молодой человек сидит на скале и с печалью смотрит на закат. Но как только мы произносим слово «демон», сразу же возникает образ волшебного недоброго существа. Между тем демон Михаила Врубеля — это вовсе не злобный дух. Сам художник не раз говорил, что демон — дух «не столько злобный, сколько страдающий и скорбный, но при всем том дух властный, …величавый».Эта картина интересна своей живописной техникой. Художник наносит краску на холст не привычной кистью, а тонкой стальной пластиной — мастихином. Подобная техника позволяет соединять приемы живописца и скульптора, буквально «вылепливать» картину с помощью красок. Так достигается «мозаичный» эффект — создается впечатление, что небо, скалы, да и само тело героя не написаны краской, а выложены из тщательно отполированных, быть может, даже драгоценных камней.

10. Александр Иванов. «Явление Христа народу (Явление Мессии)», 1837–1857 гг.Явление Христа народуКартина Александра Иванова «Явление Христа народу» — событие уникальное в истории отечественной живописи. О ней непросто говорить с детьми, особенно 6–7-летними, но увидеть это монументальное полотно, над которым художник работал более 20 лет и которое стало делом всей его жизни, они должны обязательно.Сюжет картины основывается на третьей главе Евангелия от Матфея: Иоанн Предтеча, крестящий иудейский народ на берегу Иордана во имя ожидаемого Спасителя, вдруг видит идущим Того, во имя Которого он крестит людей. О композиционных особенностях картины, о ее символах и о художественном языке дети узнают позже. Во время первого знакомства стоит рассказать о том, как одна картина стала делом всей жизни художника.После окончания учебы в петербургской Академии художеств Александр Иванов был отправлен «на стажировку» в Италию. «Явление Христа народу» должно было стать отчетным произведением. Но художник очень серьезно относится к своей работе: тщательно изучает Священное Писание, историю, месяцами находится в поисках нужного пейзажа, бесконечное количество времени ищет образ для каждого героя картины. Заканчиваются деньги, которые ему выделялись на работу, Иванов ведет нищенское существование. Кропотливая работа над картиной привела к тому, что художник испортил зрение и вынужден был долго лечиться.Когда Иванов завершил свой труд, итальянская публика с восторгом приняла картину, это был один из первых случаев европейского признания русского художника. В России же ее оценили далеко не сразу — лишь после смерти художника к нему пришла настоящая слава.Работая над картиной, Иванов создал более 600 эскизов. В зале, где она выставлена, можно увидеть некоторые из них. Интересно на этих примерах проследить, как художник работал над композицией, пейзажем, над образами героев картины.

источник

inima.org

rumagic.com : РАССКАЗ КАРТИНА : Георгий Бореев : читать онлайн

РАССКАЗ «КАРТИНА»

Возле подъезда двухэтажного дома стояла дубовая скамья. К вечеру сюда слетались почирикать старушки, как воробьи на прикормленное место. Вот и сейчас две товарки расклевывали теплый мякиш новостей:

— Ромка-то, паренек из семнадцатой, картины свои стал продавать! Слышите, Алевтина Александровна, утром пошла на базар, смотрю — толпа стоит. Протиснулась в середку, вижу — ба-атюшки, Ромка наш! Сидит на асфальте, как факир индийский! Сидит в позе «мотоса». Глаза прикрыл и молчит. И люди молчат. Картину Ромкину разглядывают. Только вот деньги что-то никто не достает. Да и про цену никто не спрашивает.

— И че, шибко хороша картина-т? Может, не зазря Ромку Рафаэлем кличут? — усмехнулась в юношеские усики Алевтина Александровна, маленькая, бойкая пенсионерка лет пятидесяти пяти.

— Знаете, сперва я пришла как-то в замешательство. Казалось, альтермотива тут одна: или нам пора на погост, или Ромке в психушку. Но, вот…

— В психушку, говоришь? Да, давно ему пора. А че, опять че ль запретное че намулевал, противозаконное? Не тяни, сказывай. Ты ведь учительша, все знаш-понимаш. Да и я как-то шла мимо магазина и видела, как он разговаривает все с кем-то. Хотя в замочной скважине окромя его никого и не было…

— Вы знаете, Алевтина Александровна, заумь какая-то… Да, но заумь-то — заумь, а вот, поди ж ты, — глаз не оторвать, дьявольщина какая-то! Я и уходила от картины, и снова возвращалась, и опять уходила в магазин, но сила неведомая вновь приводила мои ноги к ней…

— А че там, на картинке-т?

— А на картине, а на картине, Алевтина Александровна, — город… Радужный, мажорный, с голубиной душой… Навроде бы это наш город, Тутаев. А только не он это! Не наш. Собор Воскресенский… Легкий, прозрачный, и на картине прозрачность слегка дрожит, вся — голубая, золотая… Звонница в небе плавает в малиновых полутонах. И левобережье — кра-си-во-е! — будто бы наше. Только не наше. И вид такой, как откуда-то сверху. Как на водокачку поставить еще три водокачки, потом забраться на самый верх и посмотреть вниз… И крупнопанельных домов там нету. И современных зданий нет. И нашего моторного завода нету и в помине!

— И моторного не-е-ет? Как это — нет? Да ты что говоришь? Это как же? А где же мой сынок Гришаня вкалывать теперича будет? Да за это, знашь, да за это — и в тюрьму мало!

— Ой, Алевтина, там вместо нашего промотного завода — серебряный пруд стоит и выпускает не дизеля, а белых гусей-лебедей. А вокруг — рощи, перелески, парки, скверы изумрудные. В общем, не Тутаев это наш, а сады Едема.

— А Казанска церква?

— И Казанская, и Покровская на месте!

— Хи-хи, так это он, Таньк, наш город Романов-Борисоглебск в прошлом намулевал, до революции!

— Да нет же, говорю. Ты слушай! Вместо наших девятиэтажек и «хрущеб» другие дома стоят — инопланетные! Такие, ты знаешь, египетские пирамидки, только размерами с двухэтажный дом. Пирамидки изнутри светятся, радугой играют. А вокруг, а вокруг — сады цветут, фонтаны искрятся, птицы поют. От фонтанов даже у меня лицо увлажнилось… И запах парного молока идет от картины.

— Опамятуйся, Тьянсергевна, свят-свят, — перекрестилась Алевтина, — да где ж это видано, чтоб из картины брызги летели, чтоб из картины птицы пели и запахом пахло?..

— И деревья сандальные, фиговые и миртовые — и кругом ароматы распускают. И еще запах Черного моря, профсоюзного курорта и звезд… И детей там много-много, как тараканов на кухне. И взрослые-то — все, как дети, все веселые, смеются, по газонам и паркам скачут, подобно саранче.

— Этого с трезва не нарисуешь, — покачала головой собеседница.

— А сверху над этим разноцветным городом, над малиновым пением колоколов, над золотою дымкою реки Волги, над пшеничными полями, изумрудными лесами летит мальчик. Мальчонка, ну, ему лет 12–13 на вид, он, может, вовсе и не летит, а висит на чем-то. Крыльев-то у него на картине нету. Ты знаешь, обыкновенный мальчишка, щека в чернилах, в перештопанных штанах с пузырящимися коленками. Похожий очень на Петьку из четвертой квартиры. Босиком, локоточки в ссадинах, лоб в зеленке. И глядит сорванец на эти поля-леса, на волшебный город внизу широко распахнутыми глазами. И проплывает он по картине в неестественной позе — будто бы он залез на забор яблоки воровать в Катькином саду, а увидел вдруг такое, такое…

— Свят-свят-свят… Да-а, тут без конопли и мака явно не обошлося! Ну и че, купили картину-т?

— Картину-т, не… Ты же знаешь — у наших горожан поголовно очень среднее образование… Да и на кой она им? Я тут вот что подумала, Алевтина Александровна — а может, это будущее нашего города? А может, этот ненормальный уже побывал там, в нашем будущем, и захотел всем людям рассказать о том, что увидел? А может… Ох, стой, кажется, кто-то сюда идет! — вдруг встрепенулась Татьяна Сергеевна, и разговор двух сверстниц прервался.

Во двор морской походкой ввинчивался, как дым из трубы парохода, странный субъект. Он был плотен, невысок, легок. Черные бородка и усы украшали его горбоносое лицо. На голове был лихо сдвинут набок черный берет. Клок черных, как смоль, волос, похожий на перо, выбивался из-под берета. Незнакомец, насвистывая знакомую мелодию, направлялся прямо к двум чирикающим товаркам.

— А вот и я! — пропел он приятным баритоном.

«Это он из «Фауста» мелодию насвистывает, — про себя удивилась Татьяна Сергеевна. — Не к добру…»

— Мое почтение, благородные дамы! — театрально склонил голову бородач.

— Да это же Диомид Иосифович, художник из Питера! — толкнула плечом соседку Алевтина Александровна. — Дом-то евонный на той стороне. У Федоры с водокачки давече купил, ну помнишь, я тебе говорила — под дачу!..

— Дио-мид, художник? — переспросила Татьяна Сергеевна, нет, не помню…

— Можно просто Дима, голубушка. Давайте будем проще, без фамильярностей. Или — Дёма… Как вам будет угодно-с…

«Дема, Демонид», — промелькнуло у Татьяны Сергеевны, — и гость в берете немедленно отозвался: «Сатана там правит ба-ал, там правит бал…»

— А вас, Татьяна Сергеевна, как звать-величать? — склонился черноголовый.

— Тьянсергевна, — одеревенела бывшая учительница.

Саблезубые глаза чернобородого радостно сверкнули:

— Очч-ень, оччень р-рад! Весьма приятно-с! А вас, Алевтина Александровна, как по имени-отчеству?

— Алевтина…

— Какое прекрасное имя! А не подскажете ли, синички мои сизокрылые, не в этом ли теремочке в 17 квартире обитает мой юный друг Роман Восьмеркин по прозвищу Рафаэль?

— В семнадцатой келье и числится, — ожила Алевтина. — Только, малиновый ты наш, дома его счас нетути!

— Нехорош-шо-с-с, некрасиво-с обманывать столичных гостей. Нельзя же так, ласточки мои, ко всем без разбору, с подозрением! Я же не горланю, не бью стекла. И потом, у меня чувство верной ноты-с! Ваши шутки, мадам-с, могут закончиться для вас отнюдь не весело. Тем более, что мой друг Рафаэлло только что вернулся с рыночной площади! — гость отвесил реверанс и растворился в подъезде.

Подруги как-то сразу сникли и погасли. Неожиданный визит затемнил обстоятельства их беседы. Через четверть часа из подъезда донеслась знакомая мелодия из «Фауста», и перед ними вновь возник подозрительный субъект в черном берете.

— Мое почтение, мадам-с! Честь имею! — в левой руке он держал завернутую в мешковину картину. Товарки ее узнали сразу.

— Че, купить решил, сынок? Че молчишь-то, тебя, чай, спрашивают! — зло скривила губы Алевтина Александровна.

— Да как вам сказать… В некотором роде это моя картина. Моей кисти, моего усердного труда плод…

— Неужели Ромка отважился продать картину? — прошептала Татьяна Сергеевна. — Ведь это… Это — как душу… Значит, у нас не будет теперь никакого будущего… Как же мы теперь — без души, без будущего?.. И что теперь нам — вот так вечно по-колено в грязи и в нищете по-брови?..

— Искренне сожалею, — холодно поклонился гость, — но в этой стране все так живут. Живут же, и ничего… До свида…

Но тут Алевтина Александровна мертвой хваткой вцепилась в холст:

— Граблют! Убива-аю-ут! Спаси-ите! Мириция, мириция-а, карау-ул!..

— Ах, как горяча ваша кровь, сударыня! — отбросил старушку чернобородый. — Что ж ты, девица, вся дрожишь? Али не рада мне? Али дар мой не хорош? Так я вам компенсацию выдам от нашего ведомства за причиненное беспокойство! — гость вынул из безразмерного кармана брюк огромный пук пятитысячных купюр и подбросил его вверх. — До свидания, девочки-и… до скорого свида-а… — и гость растаял, растворился в дрожащем воздухе, как дым над трубой парохода.

— А деньги-т, деньги-т настоящие, Тьянсергевна! — Алевтина ползала на четвереньках по земле, выискивая среди пожухшей травы вечнозеленые купюры…

— Настоящие, да не наши!

— Да брось ты, Таньк! Че ты? Да черт с ней, с картиной евоной! Все равно наш народ ниче не поймет в ней! Не по нам такие картины! Ой, не по на-ам… Смотри, Таньк, че кругом деется, а ты!.. Так, говоришь, люди там радостные и смеются, и дети на картине, как тараканы, по газонам бегают?

Алевтина выкатила грудь колесом, грудь, которую распирало от обложивших ее банкнот, и, подбоченившись, пошла лихо отплясывать под частушку на заросшей сорняками клумбе:

«Не ходите, девки, замуж за Ивана Кузина!..»

rumagic.com

РАССКАЗ «КАРТИНА». «Легенды и притчи, рассказы о йоге»

 

Возле подъезда двухэтажного дома стояла дубовая скамья. К вечеру сюда слетались почирикать старушки, как воробьи на прикормленное место. Вот и сейчас две товарки расклевывали теплый мякиш новостей:

— Ромка-то, паренек из семнадцатой, картины свои стал продавать! Слышите, Алевтина Александровна, утром пошла на базар, смотрю — толпа стоит. Протиснулась в середку, вижу — ба-атюшки, Ромка наш! Сидит на асфальте, как факир индийский! Сидит в позе «мотоса». Глаза прикрыл и молчит. И люди молчат. Картину Ромкину разглядывают. Только вот деньги что-то никто не достает. Да и про цену никто не спрашивает.

— И че, шибко хороша картина-т? Может, не зазря Ромку Рафаэлем кличут? — усмехнулась в юношеские усики Алевтина Александровна, маленькая, бойкая пенсионерка лет пятидесяти пяти.

— Знаете, сперва я пришла как-то в замешательство. Казалось, альтермотива тут одна: или нам пора на погост, или Ромке в психушку. Но, вот…

— В психушку, говоришь? Да, давно ему пора. А че, опять че ль запретное че намулевал, противозаконное? Не тяни, сказывай. Ты ведь учительша, все знаш-понимаш. Да и я как-то шла мимо магазина и видела, как он разговаривает все с кем-то. Хотя в замочной скважине окромя его никого и не было…

— Вы знаете, Алевтина Александровна, заумь какая-то… Да, но заумь-то — заумь, а вот, поди ж ты, — глаз не оторвать, дьявольщина какая-то! Я и уходила от картины, и снова возвращалась, и опять уходила в магазин, но сила неведомая вновь приводила мои ноги к ней…

— А че там, на картинке-т?

— А на картине, а на картине, Алевтина Александровна, — город… Радужный, мажорный, с голубиной душой… Навроде бы это наш город, Тутаев. А только не он это! Не наш. Собор Воскресенский… Легкий, прозрачный, и на картине прозрачность слегка дрожит, вся — голубая, золотая… Звонница в небе плавает в малиновых полутонах. И левобережье — кра-си-во-е! — будто бы наше. Только не наше. И вид такой, как откуда-то сверху. Как на водокачку поставить еще три водокачки, потом забраться на самый верх и посмотреть вниз… И крупнопанельных домов там нету. И современных зданий нет. И нашего моторного завода нету и в помине!

— И моторного не-е-ет? Как это — нет? Да ты что говоришь? Это как же? А где же мой сынок Гришаня вкалывать теперича будет? Да за это, знашь, да за это — и в тюрьму мало!

— Ой, Алевтина, там вместо нашего промотного завода — серебряный пруд стоит и выпускает не дизеля, а белых гусей-лебедей. А вокруг — рощи, перелески, парки, скверы изумрудные. В общем, не Тутаев это наш, а сады Едема.

— А Казанска церква?

— И Казанская, и Покровская на месте!

— Хи-хи, так это он, Таньк, наш город Романов-Борисоглебск в прошлом намулевал, до революции!

— Да нет же, говорю. Ты слушай! Вместо наших девятиэтажек и «хрущеб» другие дома стоят — инопланетные! Такие, ты знаешь, египетские пирамидки, только размерами с двухэтажный дом. Пирамидки изнутри светятся, радугой играют. А вокруг, а вокруг — сады цветут, фонтаны искрятся, птицы поют. От фонтанов даже у меня лицо увлажнилось… И запах парного молока идет от картины.

— Опамятуйся, Тьянсергевна, свят-свят, — перекрестилась Алевтина, — да где ж это видано, чтоб из картины брызги летели, чтоб из картины птицы пели и запахом пахло?..

— И деревья сандальные, фиговые и миртовые — и кругом ароматы распускают. И еще запах Черного моря, профсоюзного курорта и звезд… И детей там много-много, как тараканов на кухне. И взрослые-то — все, как дети, все веселые, смеются, по газонам и паркам скачут, подобно саранче.

— Этого с трезва не нарисуешь, — покачала головой собеседница.

— А сверху над этим разноцветным городом, над малиновым пением колоколов, над золотою дымкою реки Волги, над пшеничными полями, изумрудными лесами летит мальчик. Мальчонка, ну, ему лет 12–13 на вид, он, может, вовсе и не летит, а висит на чем-то. Крыльев-то у него на картине нету. Ты знаешь, обыкновенный мальчишка, щека в чернилах, в перештопанных штанах с пузырящимися коленками. Похожий очень на Петьку из четвертой квартиры. Босиком, локоточки в ссадинах, лоб в зеленке. И глядит сорванец на эти поля-леса, на волшебный город внизу широко распахнутыми глазами. И проплывает он по картине в неестественной позе — будто бы он залез на забор яблоки воровать в Катькином саду, а увидел вдруг такое, такое…

— Свят-свят-свят… Да-а, тут без конопли и мака явно не обошлося! Ну и че, купили картину-т?

— Картину-т, не… Ты же знаешь — у наших горожан поголовно очень среднее образование… Да и на кой она им? Я тут вот что подумала, Алевтина Александровна — а может, это будущее нашего города? А может, этот ненормальный уже побывал там, в нашем будущем, и захотел всем людям рассказать о том, что увидел? А может… Ох, стой, кажется, кто-то сюда идет! — вдруг встрепенулась Татьяна Сергеевна, и разговор двух сверстниц прервался.

Во двор морской походкой ввинчивался, как дым из трубы парохода, странный субъект. Он был плотен, невысок, легок. Черные бородка и усы украшали его горбоносое лицо. На голове был лихо сдвинут набок черный берет. Клок черных, как смоль, волос, похожий на перо, выбивался из-под берета. Незнакомец, насвистывая знакомую мелодию, направлялся прямо к двум чирикающим товаркам.

— А вот и я! — пропел он приятным баритоном.

«Это он из «Фауста» мелодию насвистывает, — про себя удивилась Татьяна Сергеевна. — Не к добру…»

— Мое почтение, благородные дамы! — театрально склонил голову бородач.

— Да это же Диомид Иосифович, художник из Питера! — толкнула плечом соседку Алевтина Александровна. — Дом-то евонный на той стороне. У Федоры с водокачки давече купил, ну помнишь, я тебе говорила — под дачу!..

— Дио-мид, художник? — переспросила Татьяна Сергеевна, нет, не помню…

— Можно просто Дима, голубушка. Давайте будем проще, без фамильярностей. Или — Дёма… Как вам будет угодно-с…

«Дема, Демонид», — промелькнуло у Татьяны Сергеевны, — и гость в берете немедленно отозвался: «Сатана там правит ба-ал, там правит бал…»

— А вас, Татьяна Сергеевна, как звать-величать? — склонился черноголовый.

— Тьянсергевна, — одеревенела бывшая учительница.

Саблезубые глаза чернобородого радостно сверкнули:

— Очч-ень, оччень р-рад! Весьма приятно-с! А вас, Алевтина Александровна, как по имени-отчеству?

— Алевтина…

— Какое прекрасное имя! А не подскажете ли, синички мои сизокрылые, не в этом ли теремочке в 17 квартире обитает мой юный друг Роман Восьмеркин по прозвищу Рафаэль?

— В семнадцатой келье и числится, — ожила Алевтина. — Только, малиновый ты наш, дома его счас нетути!

— Нехорош-шо-с-с, некрасиво-с обманывать столичных гостей. Нельзя же так, ласточки мои, ко всем без разбору, с подозрением! Я же не горланю, не бью стекла. И потом, у меня чувство верной ноты-с! Ваши шутки, мадам-с, могут закончиться для вас отнюдь не весело. Тем более, что мой друг Рафаэлло только что вернулся с рыночной площади! — гость отвесил реверанс и растворился в подъезде.

Подруги как-то сразу сникли и погасли. Неожиданный визит затемнил обстоятельства их беседы. Через четверть часа из подъезда донеслась знакомая мелодия из «Фауста», и перед ними вновь возник подозрительный субъект в черном берете.

— Мое почтение, мадам-с! Честь имею! — в левой руке он держал завернутую в мешковину картину. Товарки ее узнали сразу.

— Че, купить решил, сынок? Че молчишь-то, тебя, чай, спрашивают! — зло скривила губы Алевтина Александровна.

— Да как вам сказать… В некотором роде это моя картина. Моей кисти, моего усердного труда плод…

— Неужели Ромка отважился продать картину? — прошептала Татьяна Сергеевна. — Ведь это… Это — как душу… Значит, у нас не будет теперь никакого будущего… Как же мы теперь — без души, без будущего?.. И что теперь нам — вот так вечно по-колено в грязи и в нищете по-брови?..

— Искренне сожалею, — холодно поклонился гость, — но в этой стране все так живут. Живут же, и ничего… До свида…

Но тут Алевтина Александровна мертвой хваткой вцепилась в холст:

— Граблют! Убива-аю-ут! Спаси-ите! Мириция, мириция-а, карау-ул!..

— Ах, как горяча ваша кровь, сударыня! — отбросил старушку чернобородый. — Что ж ты, девица, вся дрожишь? Али не рада мне? Али дар мой не хорош? Так я вам компенсацию выдам от нашего ведомства за причиненное беспокойство! — гость вынул из безразмерного кармана брюк огромный пук пятитысячных купюр и подбросил его вверх. — До свидания, девочки-и… до скорого свида-а… — и гость растаял, растворился в дрожащем воздухе, как дым над трубой парохода.

— А деньги-т, деньги-т настоящие, Тьянсергевна! — Алевтина ползала на четвереньках по земле, выискивая среди пожухшей травы вечнозеленые купюры…

— Настоящие, да не наши!

— Да брось ты, Таньк! Че ты? Да черт с ней, с картиной евоной! Все равно наш народ ниче не поймет в ней! Не по нам такие картины! Ой, не по на-ам… Смотри, Таньк, че кругом деется, а ты!.. Так, говоришь, люди там радостные и смеются, и дети на картине, как тараканы, по газонам бегают?

Алевтина выкатила грудь колесом, грудь, которую распирало от обложивших ее банкнот, и, подбоченившись, пошла лихо отплясывать под частушку на заросшей сорняками клумбе:

«Не ходите, девки, замуж за Ивана Кузина!..»

litresp.ru

Борис АЛЕКСЕЕВ - рассказ КАРТИНА

Борис АЛЕКСЕЕВ 

Москва

Об авторе:

Москвич, 1952 г. р.  Профессиональный иконописец и литератор.

Член Московского Союза Художников. Имеет два ордена Русской Православной Церкви.

Член Союза писателей России (Московская городская организация). Пишет стихи и прозу. Выпустил ряд книг, в т.ч. книгу стихов «Житейское море» и три книги прозы: «Кожаные ризы» (рассказы, жанровая проза), «Неделя длиною в жизнь» (сборник эссе) и «Планета-надежда» (фантастика).

Лауреат Премии Гиляровского и Серебряный лауреат Международной литературной премии «Золотое перо Руси» за 2016 г.

Финалист национальной литературной премии «Писатель года» за 2017 г.

Дипломант литературной премии Союза писателей России «Серебряный крест» за 2018 г.

 

 

Картина

рассказ 

Георгий Макарыч блуждал по туманным долам утренних сновидений, когда бесцеремонный окрик будильника воззвал его разум к продолжению (или к окончанию) давным-давно начатой жизни. «Э-э, нет, — усмехнулся Макарыч, как фокусник, жонглируя дрёмой, — не на того напал! Расхотелось мне жизнь подгонять, так и знай, пискун ты неразборчивый. Тебе что первоклассника несмышлёного будить, что народного художника России – одна забота!..»

Вечером накануне он лёг глубоко за полночь и теперь нежился в постели, победоносно поглядывал на часы и неторопливо собирался с мыслями.Наконец обе стрелки сошлись в подбрюшье циферблата. Время перевалило за половину седьмого. Георгий решительно откинул одеяло, поднялся, сделал пару энергичных движений корпусом и, шаркая, направился в ванную.

Восьмидесятилетие, которое он справил неделю назад, неотступно волновало старого художника. Желание откликнуться на прошедшее семейное событие новой большой картиной реально созрело в его творческом воображении. Георгий Макарыч принадлежал к когорте добротных московских живописцев, учившихся основам художественного ремесла ещё у Коржева и Нисского. Более полувека советский реализм служил Макарычу верным «боевым товарищем» во всяком начинании. Уж в чём-чём, а в умении убедительно положить на левкас красочный замес равных Макарычу не было.Который день он вглядывался в гулкую мембрану огромного, натянутого на подрамник холста, любовно гладил ладонью его лощёную пемзой поверхность и, затаив дыхание, представлял будущую картину.

Написать семейное застолье, изобразить детей, внуков, многочисленных родственников и друзей в едином славословии в честь прожитой человеческой жизни – вот что грело его сердце, понуждая обратиться вновь к крупному живописному формату.Он уже давно не писал больших картин. С возрастом пришло понимание, что и в малом можно отразить значительное со всей его масштабной монументальностью. Но сейчас ему хотелось раскрыть задуманную тему нарочито громко, будто вбежать из малогабаритной хрущёвки в огромный колонный зал, сверкающий огнями люстр и наполненный шарканьем танцующих. На старости лет в нём проснулся молодой неугомонный Пушкин. Казалось, всё вокруг него-Пушкина податливо задвигалось, зашаркало, закружилось! Этот явный каприз души напомнил Георгию поздние графические портреты Фешина, в которых периферийные элементы изображения вовлекались в дивный танец вокруг взгляда портретируемого.

Георгий выдавил на палитру краски и взял небольшой муштабель, на конце которого был укреплён рисовальный уголёк. Он всегда выдавливал краски ещё до разметки рисунка. Чарующий запах цветных масляных паст возбуждал его как художника и требовал скорейшего завершения графического этапа работы.Многолетний опыт всякий раз напоминал ему: недосказанность в начальном рисунке оборачивается в живописной работе непредвиденными досадными переделками. Поэтому, не считаясь со временем, Макарыч намечал рисунок, проверял его с разных расстояний, тщательно закреплял и только потом приступал к живописи. Но, как и прежде, перед началом работы первым делом выдавливал на палитру краски и любовался их ароматными количествами.Георгий обладал абсолютной зрительной памятью. Ему не нужно было выкладывать на стол ворох семейных фотографий, он помнил каждого. Более того, он помнил, кто где сидел неделю назад, во что был одет. В некоторых случаях Георгий мог восстановить в памяти даже перечень блюд на столе.«А ведь у меня явное преимущество перед божественным Рембрандтом и великолепным Репиным! – думал он, нанося штрихи на холст. – И «Ночной дозор», и «Торжественное заседание Государственного совета» хороши, но и Рембрандт, и Репин писали их на заказ, не любя, ради денег, славы и живописи. Я же влюблён в свои персоналии! Они у меня в сердце. И напишу я моих ненаглядных не ради житейской триады, но ради самого себя. За работу, дружище!»

К вечеру Георгий завершил первый этап так называемого живописного подмалёвка. Без уточнения деталей на холст легли основные пятна, проявив в цвете рисунок будущей картины. Кисть Георгия трудилась свободно и легко, по-фешински оставляя чарующий фактурный след строго по форме намеченного изображения.…Первые признаки странного поведения картины начались после того, как напольный «Брегет» гулко отсчитал шесть вечерних ударов. Георгий отошёл от картины, чтобы заварить чай в маленькой кухоньке, отгороженной от рабочего зала скромной тюлевой занавеской. Он наливал из заварного чайничка в стакан огненно-розовую дымящуюся смесь каркаде и липового чая, как вдруг за шторкой послышался приглушённый разговор. Голоса показались ему знакомыми. Он отставил чайник и раздвинул тюлевые половинки. Прислушался. В мастерской стояла абсолютная тишина. С минуту оглядывая начатую картину придирчивым глазом, Макарыч вдруг заметил, что внук Серёженька, которого он наметил справа вверху возле дочери Алёны, почему-то переместился совершенно в другую половину картины и сидит на коленях Николая Матвеича, тоже художника, давнего товарища Георгия ещё по Суриковке.Всё остальное было вроде на месте. Георгий уже хотел подойти к холсту и исправить странную оплошность, но вдруг заметил, что общая композиция картины от перемещения внука только выиграла и получила дополнительное изобразительное равновесие.Покачав головой, Георгий задёрнул шторку и вернулся к чаю. Он вспомнил, как сам неделю назад разносил гостям китайский заварной чайник и разливал по чашечкам точно такое же огненное волшебство! Гости оборачивались к нему и по очереди нахваливали его гостеприимную и ароматную церемонию. А потом из огромного полуторавёдерного электрического самовара (подарок сына Ивана на семидесятилетие) все наливали дымящийся кипяток и, хрустя плитками слоёного «Наполеона», распивали чай под весёлые нескончаемые разговоры…

«Ну ты пострел! Ни минуты на месте!» – за шторкой отчётливо прозвучал голос Николая Матвеича. «Дядя Коля, да вы ж его всё равно не удержите!» – засмеялась в ответ Алёнка. Послышался шум падающих тарелок. «О, Господи, ну, Серёжка, погоди!» – отозвался хриплый старческий голосок Марии, жены Георгия. Все засмеялись…От неожиданности Георгий поперхнулся и опрокинул стакан с чаем. Перегнувшись через кухонный столик, он вытянутой рукой отдёрнул шторку. Всё по-прежнему было тихо. Но тут…Стряхивая угольную пыльцу, налипшую на офицерский китель, сошёл с холста и присел перед картиной на ступеньку подиума сын Иван. Год назад (нет, пожалуй, года ещё не прошло) рано утром постучался он в дом. Мария открыла дверь, увидела сына – и в слёзы. А Иван обнял мать, долго гладил её седые волосы, гладил и повторял: «Мама, мама! Пули другим достались. По ним мы с тобой потом поплачем, вместе, по-офицерски».

Засмотрелся Георгий на картину. Холст-то почти дописан и будто улыбается, хорохорится перед ним. Любо-дорого поглядеть. Дописан с изяществом и мастерством необычайным. Всё на нём, как живое. Но живость эта – не благополучная фотофиксация, а настоящая коренная художественная правда, прямая и сильная. Будто говорит картина Георгию: «Я – как ты. Мы с тобой, брат Макарыч, за правду стояли и ещё постоим!»

А народу за столом – видимо-невидимо! И что особенно интересно: чаёвничают не только званые в тот вечер гостюшки да гостицы, а многие другие, о которых лишь поминали в застольных разговорах.Вот рядком с Николаем сидит Егор Савельич, дядька Георгия по матери. Расстреляли его красные братишки в девятнадцатом за то, что помог бежать из плена простому мужику Потапу. Взяли Потапа на хуторе. Чистили хутор от беляков, глядь, какой-то мужик огородами в лес пробирается. «Догнать иуду!» Догнали, заперли в сарай. «Этот гад что-то знает, чует моя революционная интуиция! – сказал красный командир. – Не скажет, ядрёна вошь, поутру расстреляем, и кончено». Егора отрядили охранять классового врага. А мужик, как на грех, взмолился: «Не знаю я ничего! Самого обобрали беляки, сутки в подвале хоронился, еле жив остался». Ну, Егор и пожалел его. Отпустил да пару раз стрельнул вдогонку, живи, человек!..Перед братишками повинился – так, мол, и так, упустил. Разбудили красного командира. Тот пришёл злющий. И с похмелья, не разбираясь, наган-то в Егора и разрядил, поганец. Фотокарточку Егорушки мать до последних дней хранила у себя. Вспоминала: «Добрый он был, с детства комара не обидит. Хотел в семинарию поступать, а тут революция. На селе разнарядка: десять парней в Красную армию, не то лошадьми грозились взять. А как без лошади – знамо, смерть. Вот он и вызвался добровольцем. И хоть годков имел всего пятнадцать, тогда в пачпорты не смотрели, винтовку держать можешь – значит, боец». Хоть и помер Егор молодым, мать его не иначе как Егором Савельичем величала.

Присел Георгий Макарыч возле сына на табурет, наблюдает, дивится умом: «Да как такое возможно?..» Глаза всё новые лица примечают. Вот между невесткой Еленой и тётушкой Розадой (не от слова «зад», а от слова «роза» – семейная шутка) сидит прадед по отцу Афанасий Гаврилыч. Вот уж был человек знатный и что ни на есть непредсказуемый! От природы обладал он лужёной шаляпинской глоткой, но в артисты идти никак не хотел. В конце концов отец его Гаврила Исаич сгрёб сына в охапку да привёз в Петербург на смотрины. Через знакомых разузнал о званой вечеринке в апартаментах самого Шаляпина. Пришёл с сыном, мол, так и так. Фёдор Иванович говорит отцу: «И кого ж ты мне привёл, что за тихоня?» Афоню тут разобрало, сроду его тихоней не звали, он как гаркнет по-молодецки Шаляпину: «Это я молчу тихо!» Бедный Фёдор Иванович как держал в руке фужер с шампанью, так и уронил на пол. Бокал с хрустом разлетелся, а Шаляпин хохочет: «Ну, брат, потешил. А ну пой!» Афоня возьми и запой любимую «А пойду, выйду-к я…» Кончил петь. Подошёл к нему Фёдор Иванович, плачет, вот те крест, плачет, обнял и говорит: «Ну, слава Богу. Будет кому без меня в России Бориса петь!»Так не поверите, из хорового училища два раза сбегал Афоня к бурлакам. Поначалу не знали, где искать, а уж когда приметили след – всякий раз прямиком на Волгу. Из Мариинки раз сбежал перед самой премьерой «Бориса». Беглеца сняли с поезда уже на вокзале и в театр силком повезли. Действие-то началось. Народ волнуется. Кое-как отыграли первую картину. Дирижёру велели паузы длиннее давать, действие затягивать. Вот уж и вторая картина началась. Вчетвером затащили Афоню в гримёрку, кое-как переодели, загримировать толком не успели – уж его выход. Дали горемыке пинка – и на сцену. Он же, бестолочь стоеросовая, оглядел зрителя, ухмыльнулся и… запел. Минуты не пропел – театр успокоился, и до самого финала звучала из уст Афанасия Гавриловича дивная музыкальная амброзия.После спектакля руководство театра долго совещалось – как быть с Афоней. Решили его женить на послушной и красивой балерине из кордебалета, выходит, на прабабке Георгия. Решено – сделано. В один из воскресных дней после полуденной репетиции устроили банкет, подпоили Афоню – и под венец. Грех, конечно, а по-другому с ним не сладить. Умолили священника не вдыхать от Афони мирские ароматы. Свидетелю строго-настрого было наказано держать Афоню со спины, чтоб, не дай Бог, не упал и не сорвал божественное мероприятие…

«Сколько же вас, разных и любимых!» – мелькнуло в голове Георгия. Вдруг дальние двери распахнулись, и в зал вошла женщина. «Это ещё что за двери?» – удивился Георгий Макарыч. За головами сидящих он не мог толком разглядеть вошедшую. Но увидел, что на руках она несла спелёнутого младенца. Женщина остановилась, все встали со своих мест и окружили её. Георгий почувствовал прилив человеческого тепла, будто он сам попал под палящие влюблённые взоры близких ему людей.– Поглядите, друзья, как этот малыш внимательно смотрит в мир. Никак будущий художник растёт! – Георгий различил голос Петра, мужа Алёнки, человека умного и обстоятельного.– Н-да, волевой подбородочек, ничего не скажешь. Этот своего в жизни добьётся, будьте любезны! – вторил Петру голос Алевтины, снохи.Георгий улыбнулся. Уж что-что, а целеустремлённости ему, как и этому малышу, было не занимать. После окончания Суриковки он на четыре года уехал в Киргизию, поселился в предгорье Тянь-Шаня и стал писать горы. Забирался с этюдником аж на хребты снеговиков. Там-то и приключилась с ним история. Даже сейчас, как припомнится ему то давнее обстоятельство, спину сводит, хоть кричи. А случилось вот что.Перешёл он с этюдником горный перевал и собирался уже в обратную дорогу, как прямо на него из-за валуна вышел настоящий туранский тигр.«Возьми ружьё, – мелькнул голос старика-киргиза, у которого столовался Георгий, – в горы без ружья никак нельзя!» «Моё ружьё – вот! – Георгий, смеясь, показал старику пару кистей, зажатых в кулаке. – Это ж целая двустволка!» Помнится, покачал тогда киргиз головой, прикрыл ладонями лицо и стал что-то быстро и тихо шептать.

Тигр издал предупредительный рык. Георгий отступил на шаг и… провалился куда-то вниз. Некоторое время он падал в мерцающей снежной кутерьме. То и дело какие-то уплотнения подталкивали его. Он бился о них, как лодка о горные пороги. Потом свет поредел, сверкнул парой прощальных вспышек, и вокруг стало совершенно темно. Тело Георгия влипло в плотный слой снега, падение прекратилось.На том бы и завершилась наша история, но Георгию «смертельно» повезло. Его падение наблюдала группа альпинистов, сходившая с маршрута неподалёку. Они успели заметить, как в лавине падающего снега мелькнуло тёмное пятно, напоминающее человека. Откопали Георгия часа через четыре. Слава Богу, он не успел ничего себе отморозить, успел лишь достойно приготовиться к смерти – был спокоен и рассудителен. Застывшие на щеках катышки слёз говорили о том, что приготовления не были безмятежны. «По крайней мере, это лучше, чем погибнуть в пасти зверя», – размышлял он, стараясь экономно дышать в плотной снеговой неволе.Приключение счастливо закончилось, и вскоре Георгий уехал в Москву. По возвращении в столицу он первым делом отправился на птичий рынок. Долго бродил по рядам. Наконец нашёл нужного человека, сторговал классную охотничью мини-винтовку и к ней баул патронов. Запаковал хорошенько и отослал в Киргизию старику на добрую память о московском варяге.

– Гляньте, эка он кулачок сжимает! Такому на пути не попадайся! – хохотнул дед Герасим, поди, самый старый из гостей.

Вдруг малыш заплакал. Над его крохотной головкой прокатился гул весёлого одобрения. Гости расступились, и Георгий признал наконец в вошедшей женщине… свою мать.– Вот оно что! Выходит, этот младенец – я? То-то смотрю, вроде как обо мне говорят. Невероятно!..Женщина поднялась со стула, улыбнулась всем и медленно пошла обратно в несуществующие картинные двери. «Она уходит, – Георгий судорожно пытался понять происходящее, – она выносит меня?!»Весёлый гул затих. Все стояли и молча провожали уходящую женщину. А Серёженька почему-то тихо заплакал.Силуэт женщины растаял за дверью. Минут пять старик смотрел вслед матери и как бы себе самому. Необычайно остро кольнуло под сердцем. Болевые приступы в грудной клетке случались и раньше, но сейчас нарастающее событие отозвалось особым трепетом сердечной ткани. «Что ж, – Георгий Макарыч, покашливая, выдохнул застоявшийся в лёгких воздух, – пора! Благодарю Бога за то, что мы все, как смогли… Были».

 

Количество просмотров: 114

hohlev.ru

Рассказ «Картина» – читать онлайн

Джесси и её друзья шли на очередную пьянку. Каждый шаг, Джесси проделывала с трудом, ей даже не верелось, что она, с группой извращенцев, пойдёт на тусу где их ещё больше! Тэд наблюдал за каждым её шагом, каждым движением и сменой выражении лица. В таких случаях, ей просто хотелось прыгнуть в окно.  

– Знаешь, – начал Тэд – У меня куча работы, дел и т. д. Может расслабимся?  

– Тэд! – крикнула Джесси – Мне ещё и 18 нет! А ты что-то предлагаешь?  

Макс стоящий с Тэдом, прищурился, разглядывая грудь и зад девушки. Джесси понимала что, просто так, ей не уйти. Она посмотрела в небо, и указала на луну.  

– Тэд смотри! – завопила она – Лунатик на Луне!  

Тэд и Макс подняли головы и в один голос спросили:  

– Где?!  

– В жопе твоей! – съязвила Джесси.  

Она побежала ближе к отелю. Каждое движение ей довелось с трудом, т. к., она была на высоченных каблуках, в золотых цепочках, тяжёлых браслетах и т. п. Она начала колотить по дверям отеля, и услышала звонок. В её сумке звенел телефон.  

– Джесси – скрипел голос в телефоне – Джесси...  

– Кто это?! – спросила Джесси.  

– Свободный номер... Дверь открыта...  

Джесси прислонила дрожащие руки к ржавой ручке. Дверь со скрипом открылась и Джесси вошла внутрь. Впереди была распахнута дверь. Джесси начала маленькими шагами направляется к номеру. В номер сиротливо висела лампочка, была пыльная кровать, грязный ковёр и скрипящий пол. Джесси осень боялась что они найдут её, поэтому закрыла на замок входную дверь. Она посмотрела на часы на телефоне. 00:00. Джесси подняла одеяло и легла под него.  

 

 

 

******  

01:00. Джесси никак не может уснуть. И устремляет свой взгляд в потолок. Потом это ей надоедает и она пялится на картину. Картина очень странная. На ней бледный мужик, с белыми глазами, седыми волосами и красным пятном на лице. Почему-то Джесси сразу уснула.  

 

 

*****  

Утро. Джесси проснулась и устремила взгляд на стену. Её охватил ужас. Оказалось это было окно. Она от шока не могла пошевелится. И тут за её спиной хриплый голос сказал:  

– Бу.  

ГАЗЕТА: В заброшенном отеле " Череп", была убита девушка 17 лет. Все органы лежали около неё. Полиция выясняет убийцу.  

 

 

yapishu.net

ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА - блог Наталии Юшковой.: Притча-рассказ: Картина сына.

Богатый человек и его сын любили собирать редкие произведения искусства. Они часто собирались вместе, чтобы любоваться каким-нибудь великолепным шедевром.

Когда началась война во Вьетнаме, сын был призван в армию. Он проявил себя отважным и смелым солдатом и, спасая жизнь другого бойца, потерял свою собственную. Отец был извещён о потере сына и глубоко горевал об этом.

Примерно через месяц, как раз перед Рождеством, раздался стук в дверь. У дверей стоял молодой человек с большим свёртком в руках. Он сказал:

— Сэр, вы не знаете меня, но я тот солдат, за которого ваш сын отдал свою жизнь. В тот день он спас многих. В то время, когда он нёс меня на своих плечах, пуля пробила его сердце, и он мгновенно умер. Он часто рассказывал о вас и о вашей любви к искусству.

Молодой человек протянул сверток:

— Я знаю, что это немного. На самом деле я не великий художник, но я подумал, что ваш сын хотел бы, чтобы вы имели это.

Отец открыл свёрток. Это был портрет его сына, нарисованный молодым солдатом. Он был глубоко взволнован той точностью, с которой солдат изобразил черты лица его сына. Глаза молодого человека, изображённого на портрете, так сильно притягивали его, что он не смог сдержать слёз. Он поблагодарил солдата и предложил ему плату за портрет.

— О, нет, сэр, я никогда не смогу оплатить то, что сделал ваш сын. Это подарок.

Отец повесил картину над своим пальто. Каждый раз, когда посетители приходили в его дом, он показывал им портрет своего сына, а уже потом остальную коллекцию картин.

Спустя несколько месяцев этот человек умер. После его смерти должен был состояться большой аукцион его картин. Собралось большое количество людей, среди которых было много знатных и влиятельных лиц. Для них это был хороший шанс приобрести картины. На платформе была выставлена картина с изображением сына. Ведущий аукционом ударил своим молотком.

— Аукцион мы начнем с продажи картины «Сын». Кто даст свою цену за нее?

В зале была тишина. Затем с конца зала послышался голос:

— Мы хотим видеть знаменитые картины, пропускайте эту.

Но ведущий настаивал на своём:

— Кто даст цену за эту картину? Кто начнёт, предлагайте, двести, триста долларов?

Послышался другой раздражённый голос:

— Мы пришли сюда не на эту картину играть, мы хотим видеть картины Ван Гога, Рембрандта. Нам нужно настоящее искусство!

Однако ведущий аукционом продолжал настаивать на своём предложении:

— «Сын»! «Сын»! Кто возьмет «Сына»?

Наконец, из самых последних рядов аукционного зала прозвучал голос. Это был садовник, который долгие годы служил этому человеку и его сыну.

— Я дам десять долларов за картину.

Будучи бедным человеком, это было всё, что он мог предложить.

— У нас есть первое предложение на десять долларов, кто даст двадцать? — объявил ведущий.

— Дайте ему за десять. Мы хотим видеть шедевры!

— Было предложено десять, кто-нибудь предложит двадцать?

Публика начала волноваться и высказывать недовольство. Они не хотели картину «Сына», они рассчитывали на более выгодное инвестирование своего капитала. Ведущий ударил молотком:

— Десять долларов — раз, десять долларов — два, десять долларов — три. Продано за десять долларов!

Человек, сидящий на втором ряду закричал:

— Теперь давайте нам настоящую коллекцию!

Ведущий положил свой молоток и сказал:

— Мне очень жаль, но аукцион закончен.

— Но как же остальные картины?

— Прошу прощения, но когда я был приглашён для проведения этого аукциона, мне было сказано о секретном распоряжении владельца коллекции, и до этого момента я не мог сообщить об этой последней воле хозяина картин. Только картина «Сын» будет разыгрываться. Тот, кто купит её, получит в наследство всё имение и всю коллекцию картин.

Человек, который приобрел «Сына», получил всё!

Это интересно:Притча: Каждый находит то, что умеет искать. Правила жизни в картинках. Часть 2. Красивая фигура - это просто! Секреты стройного тела. На краю света - Salar de Uyuni (Солончак Уюни). Часть 1.

litavherdi.blogspot.com